Обратная связь
×

Обратная связь

Однажды в Барзовке (часть 2)

    11 апреля 2013 в 13:06
  • 9,2
  • 590
  • 7
  • 9,2
  • 590
  • 7

ЭПИГРАФ ВТОРОЙ:«Из Фраскатти в старый Рим
                              Вышел Петр Астролог.
                              Высоко чернел над ним
                              Неба звездный полог.
                              Он глядел туда, во тьму,
                              Со своей равнины,
                              И мерещились ему
                              Странные картины.»
                           
                                                        Н.Морозов
     
Время шло. На следующий год, да и через год я не  смог  поехать в Барзовку, хотя не находил  себе  места.  Рождение  дочери, смена работы, прочая бытовые крючки держали меня в Тагиле. И я  с завистью смотрел на ежегодные барзовские фотоальбомы Гали Суворовой. Придумывая стихотворные подписи к фото, я отчасти  прикасался к Барзовке, но это было, как говорится в фильме «ДМБ» -  «движение есть, а прогресса нет». На  самых  различных  фестивалях  я встречался с барзовчанами, мы обнимались, вспоминали,  накидывали друг другу массу свежих анекдотов, приколов, историй, выпивали  и разбегались до следующих случайных встреч. Со своим  товарищем  и соавтором Василием Мешавкиным я ездил по стране, собирая дипломы, медали и звания. Издалека мне подмигивала глумливым  глазом  Барзовка:«Что, падла, слабо?»

Падле было слабо. 

Долго — долго я капал на мозги Васе,  уговаривая  поехать  в Керчь. Вася, человек домашний, ненавидевший палаточный быт, смотрел на меня, как воспитанница Смольного института на гусара,  читающего вслух Баркова. «Капля камень  точит»-твердо  верил  я.  И оказался прав.  

Наступил 1987 год. Неожиданно Вася  сам  напомнил  мне,  что скоро лето и пора подумать о Керчи. Я долго  осведомлялся  о  его душевном здоровье, но Вася был глух к дурацким  приколам.  А  тут подошло время великой Грушинки, где мы до тех пор  еще  не  были. Фестиваль стал для нас, как сказал Вася, «большим шажком  вперед» — мы вдвоем стали лауреатами и выступили на «Гитаре»! После такого  триумфа  Вася  продолжил  допекать  меня   нытьем:«Ну    поеха-а-а-а-ли! Ну же!»     

И мы двинулись. 

Я уже знал, что лагерь переехал на более удобное место,  что есть масса изменений в быту, но то, что я увидел, меня просто поразило. Впрочем, не будем забегать вперед,  а  поведем  медленное размеренное  повествование  о  приключениях  Миши  с   Васей  в Барзовке-87.

Однажды в Барзовке (часть 2)

 

Таксисты на автовокзале в Керчи уже  прекрасно  знали  слово «Барзовка» и ехать туда не брезговали.  При  входе в лагерь мы уперлись в закрытый шлагбаум. Возле него стоял  длинный  лохматый тип, в вечерних сумерках не отличимый от стойки  шлагбаума.  Увидев меня, он радостно рявкнул, напирая на  украинское  «г»:"  Ну, ховорил же Черномору, что этот чудик сеходня приедет!" и  бросился меня обнимать. Длинный оказался известным бардом и моим другом Витькой Байраком, что уже  было приятно. Мы с Васей зашли на суверенную территорию,  поставили палатку, свили гнездо и пошли на вечернюю линейку. Вокруг  костра были даже скамейки! На них сидела толпа туземцев, в  чьих  глазах за отблесками пламени притаилась радость надвигающейся расправы с новичками. «Хрен вам»- подумал я.

Я рассказал коротко о себе, в  ответ  на  идиотские  вопросы нагло подтвердил свое «авторство» «Глухарей»,  а  заодно  «Сереги Санина», «Когда б мы жили без затей» и «Интернационала». Но я всё же был в Барзовке не первый раз и сильно меня  не  кушали. После вопроса о дедушке и его предполагаемом участии в белой армии Черномор засмеялся и сказал:«Шо вы до нехо дохреблись?  Он  когда-то сам эти вопросы придумывал». Внимание стервятников  переключилось на моего бородатого соавтора. И тут Вася на вопрос:" А  ты  кто?" самодовольно заявил: «А я — его половина!» Раздалось  раскатистое ржание. Врач-сексолог Сергей Чаплинский задумчиво произнес:«Вот и клиенты прибыли...» Больше к Васе вопросов не было.

Утром, проснувшись, я стал шляться по  лагерю  и  расспрашивать о нынешних порядках. Валера Сергеев мне объяснил,  что  кошмар прежних лет — индивидуальное приготовление пищи, мытье  посуды, приволакивание рюкзака с сорока литрами воды за несколько километров — то-есть, все что меня убивало ранее, нынче умерло  само. Жратву готовит бригада дежурных, она же моет посуду.  Каждому
приходится за смену (24 дня) пройти эту Камасутру один раз.  Вода есть в цистерне, поставляемой ближайшим колхозом. За воду и за легальность проживания такой банды антисоветчиков на берегу  пока еще советского Азова каждый день бригада барзовчан, с понтом  сезонных работников колхоза, едет на 2-3 часа изобразить свободный труд свободных людей на колхозном приволье. Поэтому  милиция  нас
не гоняет и КГБ по щиту мечом  не  лупит.  Все-таки  хорошо  считаться не подозрительным интеллигентом, а трудовым крестьянином с
руками, заточенными не под буржуйскую гитару, а  под  социалистическую лопату!
 
ЭПИГРАФ ТРЕТИЙ: «Счастлив человек, который… в собрании 

                              легкомысленных не сидел.»
                            
                                                                      ТАНАХ, Теилим
     
Интересная в Барзовке складывалась картина. На пятачке двадцать на пятьдесят метров находилось примерно 120 человек, причем, не просто отдыхающих в санатории, а  людей  творческих,  чувствительных, с кучей амбиций, требований и  прочих  кунштюков.  Ни в коем случае нельзя было  допустить  образования  групп,  группок, группировок и прочих признаков самолюбия, гордости и  интеллекта. И Черномор нашел выход.

В лагере были организованы две партии — байракистов и  антибайракистов. Лидером партии байракистов был, естественно,  Виктор Байрак. Лидером  антибайракистов  стал   Валерий    Сергеев.  И началось...

Лагерь залихорадило. На  стенах  фургона-клуба  вывешивались дацзыбао с лозунгами и призывами. Ежедневно менялись  стенгазеты. В них  публиковалось  то,  что  в  наши  дни  называется  «черным пиаром». Проходили публичные выступления лидеров партий, ток-шоу, агитконцерты и интервью.  Предвыборные  обещания  валили  с  ног. Однажды на вопрос:«Почему плохо помыл посуду?» возмущенный  Аркадий Смирнов воскликнул:«Не надо  бабочку  лохматить!»  Это  сразу вошло в предвыборную программу Валерия Сергеева. Лозунг  «Лохмачу бабочек» обещал невиданные перспективы народу. Дошло до того, что Тамара Шипова собрала детей-барзовчан, дала им задание, и в 6 утра Валера Сергеев был разбужен  шумом  детской  толпы,  принесшей десятки наловленных бабочек и требующей выполнения обещанного.

Однажды в Барзовке (часть 2)

В стенгазетах взаимные обвинения достигли высот истинной литературы. Например, Байрак обвинялся в том, что он всплыл у берегов Кубы и «сгнил на корню какао-бобы и какао-корнеплоды», а также принимал участие в татаро-монгольском иге «на стороне ига».     

Валера обвинялся в том, что своим внешним видом  он  злостно «охохлячивал» исконно русскую фамилию «Сергеев». После обнародования Гариком Конном великого кулинарного  рецепта «Марабу с клецками»  партия  антибайракистов  приняла  название «Марабу», члены партии назывались «марабы», а сам Сергеев и я были крайне правым крылом партии под девизом  «Мазохенвей!»  Валера считался фаллическим символом партии, и все происходящее оценивалось нами с точки зрения соответствия этому символу.  Группа  молодняка, выдрессированного и науськанного Мариной  Меламед, спела нам частушку:

               «Вся фаллическая сила
               Здесь от Нижнего Тагила,
               И видали мы в гробу
               Это ваше „Марабу“!

Конец межпартийной борьбе положила встреча „в прямом  эфире“ двух лидеров. На мощный вал сергеевского  сарказма  Байрак  ответить не смог, что-то лепетал, проигрыш был явный,  антибайракисты устроили победный концерт.

В  лагере  существовал ответственный  за  погоду - Женя Израильский. Должность была номинальной, так  как  погода  всегда стояла прекрасной, что Женька нагло  приписывал  себе.  Выглядело это так — на вечерней линейке в самом финале Черномор  говорил:»А теперь о погоде", вставал Женя и  вещал:«Израильский  гидрометеоцентр заверяет — дождя не будет!» На этом его обязанности  считались выполненными. Когда внезапный ночной ливень  залил  Барзовку по самые помидоры, Израильский поменял формулировку и стал  говорить:«Дождя когда-нибудь не будет!»

Однажды   выяснилось, что  надвигается  день  рождения Гарика Конна. Села веселая  компания — Илья Винник, Витя  Байрак, Валерий Сергеев, Сергей Чаплинский, Саша Медведенко, ну и я. Стали мы сочинять расшифровки слов, где встречается слог "-кон-". Потом этот длиннющий список был зачитан во время поздравления. Там были  такие перлы:
заКОН — спина Конна;
КОН-Тики — часы Конна и  т.д.
Но особый успех имели два выражения  —
КОНстебль — член Конна и КОНдом — квартира  Конна.

Зачитывал список Черномор, причем он очень стеснялся нашего творчества и слово  «кондом» произносил  полушепотом и зардевшись сквозь загар. Конн был очень доволен. Мы — тоже.
 
ЭПИГРАФ ЧЕТВЕРТЫЙ: "… люди-дикари,
                                    На лицо ужасные,
                                    Добрые внутри."
                        
                                                         Л.Дербенев
 
     Что мне давно хотелось заметить, но как-то  забывалось  -  в данных воспоминаниях я пользуюсь  принципом  Сергея  Довлатова  — «если даже данный человек не говорил этих слов, то,  случись  подобная ситуация, он сказал бы именно  это».  Таким  образом, сей опус не стоит считать документальным отчетом. Скорее,  это некая фантазия на тему Барзовки, в которой используются реальные факты.

В подлинную церемонию вылились периодические проводы  отъезжающих. Вне зависимости от времени суток,  погоды  и  внутреннего состояния народ выползал из палаток, кустов и объятий  на  мероприятие. Конечно, все это делалось от души, и слово «мероприятие», зачуханное советскими  бюрократами,  здесь  не  совсем  подходит, просто мне лень искать другое слово.

Однажды в Барзовке (часть 2)

Так, однажды в пять часов утра мы провожали москвичей -  Диму Дихтера, Галю Крылову, Таню Агапову и еще нескольких жителей белокаменной. Обьятия, поцелуи, слезы, «давайте негромко,  давайте вполголоса», обмен телефонами и т.д. В-общем, достаточно  шумно для пяти утра. Тут из соседней палатки  выполз  жутко помятый Байрак. Палатка не имела к нему никакого отношения, видимо,  среди ночи он ухнул  в  первую  попавшуюся, когда организм сказал: «Хватит!» Вид у него был — Железный Дровосек в четвертой стадии ржавения. Какая-то солома в волосах, взор мутный,  губы  пересохшие. Увидев его, некоторые из сентименталистов обратились к  Байрачищу ласково:«Витя, москвичи уезжают. Может, хочешь  им что-то сказать на прощанье?» Дровосек обвел всех неким подобием взгляда, хрипло гаркнул со свойственной ему нежностью:«А ну, дриснули  все отсюда!» и утянулся обратно в темный зев палатки.

Одно из благоприобретений  новой  Барзовки  (помимо  бытовых улучшений) был концертный зал. Как я уже говорил, склон горы  порос гигантского роста колючим кустарником из породы «подожди немного». В одном месте был обнаружен и расширен ход под ветви,  выводящий на поляну, где кустарник сросся высоким  куполом, создав естественный зал с неплохой акустикой. Тут проводились 
концерты. Место получило название «Барзенхолл».          
 
Приходил великий магнитофонщик ленинградского клуба «Восток» Зорик  Рудер,  расставлял микрофоны, магнитофоны, набивался народ и  концерт  начинался. Атмосфера была самая дружеская, непринужденная, но без панибратства с выступающим. Почти все зрители имели опыт  выступлений и знали, что концертирующему мешать не следует, даже если это не Большая сцена. Нравится — слушай, не нравится — пошел вон.

К чести Зорика необходимо отметить, что записывал он  далеко не всех. Если выступающий был ниже всякой критики, то Зорик незаметно останавливал магнитофон. При мне одна бардесса с  сомнением говорила Зорику:«А по-моему, там что-то не крутится!», на что тот нагло начал объяснять, что у фирменного японского  полустудийного кассетника совсем необязательно что-то должно  крутиться.  На ее просьбу переписать одну песню, так как на  качество  записи  явно повлиял низко пророкотавший самолет, Зорик навесил ей гору лапши об изумительном эквалайзере(!), который  берет  в  запись только саму песню, отметая посторонние звуки.                  
 
Утро начиналось с бега к морю, умывания, плавания  и  первой сигареты. Из палатки неподалеку выползала Таня Визбор. Мы обменивались традиционным приветствием, вызывавшим бесконечную радость окружающих:«Здравствуй, Сипер! — Здравствуй, Визбор!».  К  слову, когда я познакомил Васю Мешавкина с Таней, тот  изобразил  что-то вроде поклона и вежливо сказал: «Слышал песни вашего  папы,  слышал.»

Однажды в Барзовке (часть 2)

Потом подходило время завтрака. После завтрака народ расползался по пляжам, компаниям, дежурствам. Отдельные группы особо вредоносных сочинителей  начинали  творить  очередные  литературно-музыкальные пакости. К  этому  времени  возвращалась компания псевдо-колхозников и активно включалась в жизнь лагеря.  На  первый взгляд лагерь вымирал, но под тонким слоем золы был  неугасимый жар. Все, подготовленное за утро, вываливалось на головы  окружающих в послеобеденную пору. Жанры  поражали  многообразием  — концерт, «Что? Где? Когда?», телепередача,  межпартийные  склоки, книжный аукцион, научный симпозиум или просто  набор  «дурнычек».
     

Кстати, на  «Что? Где? Когда?»  нашей  команде был  задан шикарный вопрос:«Известный конферансье, автор книги „Серьезное и  смешное“ и известный драматург, автор пьесы „Две стрелы“. Что между  ними общего?» Книга «Серьезное и смешное» у  меня  была, автор  ее  — Алексеев. Ну, с драматургом все ясно, это Володин. А  что  у  них общего? Мы сдались. Ответ оказался прост и элегантен -  оба  этих человека носили фамилию Лифшиц.

Барзовка при всех ее вольностях  и  разгильдяйстве  обладала необыкновенной воспитательной  силой.  Многие  приезжали  туда  с детьми, и дети не были предоставлены сами себе. С ними  проводили отдельные детские костры, линейки, песенные конкурсы, морские бои на надувных матрасах. Лидировали  наиболее  музыкально  одаренные Саша Крылов и Наташа Туриянская. А как дети перенимали наш  лексикон! Я чуть не помер, услышав вопрос о дедушке и белой  армии  из уст пятилетнего карапуза, обращенный к новоприбывшему четырехлетнему. А что стоит утренний крик маленького Митяева:«Папа! Я опять описался, едрена копоть!» Дети росли в атмосфере веселья и взаимного уважения, в атмосфере хороших песен и хороших людей,  а  это немаловажно.

В лагере на каждой смене был  в  обязательном  порядке  свой врач. На нашей смене роль врача «по всем болезням» исполнял  сексолог Сережа Чаплинский или просто «Чапа». Когда его  представляли как сексопатолога, он обижался и  заявлял:«Я  сексолог, а не сексопатолог! Почему, если „секс“, так сразу — »патология"?"  Чапа решил заняться нашим просвещением  в области, в которой все понимали всё, как в футболе. То-есть, это  было  наше  внутреннее убеждение. На первую лекцию Чапы «для мужчин»,  собралось  взрослое мужское население Барзовки. Представьте себе  полста  раздолбаев, на чьих мордах четко написаны заранее придуманные вопросы и явное желание превратить лекцию в балаган в стиле поручика  Ржевского. Чапа смело нырнул в пучину, и после первых пяти  минут  мы вдруг обнаружили, что раскрыв рот, внимательно его слушаем. И  не просто слушаем, а весьма робко задаем вопросы по  существу!  Профессионализм нашего лектора был настолько  высок  и  непоколебим, что все попытки соскользнуть в анекдотную тематику повисли в пустоте. Потом прошла лекция «для женщин», и бедного Чапу стали  вылавливать в любое время дня и ночи  с  просьбами  проконсультировать по внезапно назревшей проблеме. А что там говорить,  возможностей для возникновения подобных проблем в Барзовке  было  навалом. И Чапа, проклиная свой талант лектора, стал мужественно держать оборону.

На вечерних посиделках у костра  Чапа  служил  ограничителем вольного барзовского юмора. Когда  шутки  становились  все  более
раскованными, в какой-то момент сексолог вставал  и  торжественно говорил:" Как врач, я прошу поднять  уровень  вашего  юмора  выше
пояса!" Обращение обычно действовало, но не надолго.

Как я не уворачивался от дежурства на кухне, в последние дни нашей смены меня выловили и употребили.  А, надо  сказать, каждая бригада дежурных делала еду в меру способностей и отпущенных продуктов. Кроме того, было желательно оформить трапезу в  каком-либо стиле. Мы
избрали стиль скорбно-похоронный. Зал  украсился венками с траурными надписями (например, «Да на хрена ж мы тебя  съели, родимый!»), в меню значились «термически  обработанные  куски трупов животных», я встречал идущих на ужин тоскливым  выражением лица, на руке была черная повязка, рот исторгал  жалобное:«Спасибо, что вы к нам пришли...», а  над  территорией столовой  висел плакат «Милостыни просим!» Особенно мое выражение  лица  поразило Володю Туриянского, он обнял меня за плечи и встревоженно осведомился:«Что случилось?» Но стиль я выдержал, уткнулся ему в  плечо и изобразил рыдания.

В течение трех недель я внимательно наблюдал за Васей Мешавкиным и ждал, когда он сломается. Я прекрасно знал его нелюбовь к туристическому быту, ко всем этим палаткам, кострам и прочим прелестям кочевой жизни. Я помнил, сколько трудов мне стоило  уговорить его каждый раз перед каким-либо фестивалем наступить на горло собственным убеждениям и все-таки поехать со мной в эту  проклятую палатку к этому чертову костру. Шли дни, а Вася молчал.  Он жил в палатке, каждый вечер сидел у костра, мылся морской  водой, ел фантастические блюда барзовской кухни и был доволен. Да, доволен! Под конец отпуска я заговорил с ним на эту тему. Вася с  подозрением посмотрел на меня и безапелляционно  на  голубом глазу заявил, что он всегда любил палатки, а ранее отказывался ехать со мной на фестивали из скромности.

В Барзовке я познакомился с живым прозаиком. Это впечатляло — прозаик! Стихи пишут все, а он вот — к тому же прозу, да еще  и публикуется! Это был Толя Гланц из Одессы. Очень интересный,  невысокий, с виду флегматичный человек, но с очень живым  взглядом,
за которым виднелась готовность немедленно влезть в  какую-нибудь авантюру. Когда он прочитал некоторые  свои  рассказы,  я  просто
обалдел. Это был стиль, который мне всегда  нравился  -  нелогично-фантастическая притча с легкой шизоинкой. Так  сказать, стиль «одесская народная галлюцинация». Особенно  мне  понравилась  повесть «Будни Модеста Павловича». Через год я ее прочитал  глазами
в журнале «Химия и жизнь», после чего написал восторженное письмо Гланцу. Ответ был вежлив и не предполагал  дальнейшей  переписки. Толик держал дистанцию. Ну что с него взять — прозаик!             
              
Кроме лидерства в своей партии и участия в разных хохмах Витя Байрак считался адмиралом барзовской  рыболовецкой флотилии. Флотилия состояла из какого-то плавсредства,  недопотопленного  в Крымскую войну. Иногда на вечерней линейке адмирал вставал и громогласно изрекал: «Завтра — путина!» И среди ночи группа  камикадзе выплывала на этой руине в море. Рано утром они возвращались  с изрядным уловом бычков. На обед варилась шикарная уха, а так как рыболовы в это время отсыпались, то, как правило, им не доставалось даже плавничка. Это служило поводом для скандала, но через несколько дней при  наличии полного штиля путина  повторялась, кстати, с тем же отрицательным пищевым удовлетворением для  китобоев.

Иногда  мы собирались возле нашей палатки узкой компанией  — я, Вася, Оля Качанова, Вадик Козлов и Женя Слабиков — и  устраивали некий бардовский джем-сейшн. В такие  минуты  я  понимал,  что жизнь действительно хороша.

Роллан Шипов объявил о скором выходе в Москве  большого  песенника, где достаточно широко будут представлены барзовские  авторы. Но, какие именно, не сказал. Начались интриги.  Тогда  Роллан «огласил список». Интриги кончились. На плохие дела барзовчане всегда жалели сил и времени.

Однажды в Барзовке (часть 2)

Любимой песней нашей смены стала«Креветка»  Веры  Матвеевой. Ее очень проникновенно исполнял дуэт — Галя Богдановская и Лена Лебедева. Песня исполнялась по поводу и без оного, при прощаниях, у костра и просто для души. Уезжая, Гланц попросил не исполнять ему традиционную «До, свиданья, дорогие», а выдать на гора  «Креветку». За хамское нарушение барзовской традиции после  прослушивания «Креветки» он насильственным путем был два раза подряд награжден «Дорогими». А не кощунствуй, прозаик!   
  
  
 
ЭПИГРАФ ПЯТЫЙ: «Мы кричим: „Давай бельканто!“
                             Он ответил: „Где стакан-то?
                             Без стакан-то нет бельканто!“
                           
                                                          Леонид Сергеев
 
     Тема, достаточно грубая и, в то же время, деликатная -  Барзовка и алкоголь. Понятно даже Егору Лигачеву, что  сотня  здоровых молодых творческих людей, находясь под южным  небом  у  моря, употреблять продукт брожения обязательно будет. И запреты  внесут в процесс вкусный оттенок незаконности. Хотя, с  другой  стороны, если ты сидишь с гитарой и ртом поешь, а я сижу и  ушами  слушаю, то шмонающийся вокруг нетрезвый ограниченный контингент совершенно нарушит интимность общения с песней. Поэтому  с  самых  первых дней Барзовки был принят официальный сухой закон. Вижу, вижу  вашу саркастическую улыбку. Да, вы правы. Но сухой закон в  Барзовке не запрещал употребление, он основывался на прекрасном принципе „Твоя свобода заканчивается на границах моей“. Хочешь  принять на грудь — иди к палатке, прими, но не  изображай  призрак  замка Моррисвиль и не нуди людям в уши, уже заполненные лирикой! Поэтому народ продукты виноделия Крыма пробовал, но без  перегруза.  В 1984 году все было достаточно строго, в 1987 году  стало,  невзирая на политику партии и правительства, несколько легче.  Туземцы собирались у своих палаток небольшими компаниями, медленно поддавали, общались, пели песни, но без лишнего экстремизма. За  штабной палаткой стояли ящики, куда  предлагалось  составлять  пустые бутылки. Если я не ошибаюсь, Гена Шакин каждые несколько дней  на машине увозил стеклотару в ближайший пункт приема в  поселке  Жуковка, и вырученные деньги шли в бюджет лагеря. Все шло  мирно и постепенно, но однажды ярый сторонник полного сухого  закона  Юра Черноморченко поднял мятеж. На вечерней линейке он выступил с душераздирающим заявлением.  „Товарищи!“- сказал  он:»Сухой  закон принял угрожающие размеры! Лагерь почти полностью перешел на  самоокупаемость. Пожалейте печень, оглоеды!"  Этот  крик  души  был встречен громким ржанием, для барзовчан в этом деле никаких  святынь не существовало и все потянулось, как прежде.

     Был еще случай, который я не наблюдал, но знаю из  рассказов очевидцев. Году в 85-86 в Барзовке был  свердловчанин Гена  Перевалов.  Однажды вечером он в палатке Семакова закатил с хозяином легкий «забег  в ширину». Омыв усталую душу, собутыльники стали громко петь, перемежая слова песен нецензурной и совершенно  немотивированной  обстановкой лексикой. В соседних палатках терпели недолго,  вызвали Черномора, и он закрыл базар-вокзал. На следующий  день  Семаков (из уважения к его возрасту) отделался словесной поркой,  а  Гену заставили перед лицом своих товарищей выпить бутылку пива,  которая две недели пролежала на пляже под солнцем. Забегая вперед, могу сказать, что Гена  урок  воспринял  как временное неудобство и, приехав на несколько дней  в  1988  году, снова доказал, что «не сгинела Польска», правда, уже без мата, но с полным отключением от действительности и последующим  двухдневным отмоканием на берегу моря. Сухой закон — дело тонкое...

Однажды в Барзовке (часть 2)

Мой напарник Вася, вообще-то ранее практически не  куривший, в Барзовке просто осатанел, причем на моих костях. Сигарет он  не покупал принципиально, а просто ждал, когда я выкурю полсигареты, после чего независимо подходил и говорил:«Не выбрасывай!» Мои попытки объяснить, что я люблю сигарету выкуривать до конца, разбивались о нежный взгляд этого хама, и я, прокляв все, отдавал  ему недокуренное. Искусства в этом он достиг неимоверного. Я  прятался в колючие заросли, вокруг не было ни души, но как только сигарета доходила до половины, над  ухом  слышался  вкрадчивый  голос лауреата Грушинского фестиваля:«Не выбрасывай!» И я  не  выбрасывал…
 
ЭПИГРАФ ШЕСТОЙ: «Белый буйвол, и синий орел, и форель золотая...»
                                     
                                                                               Булат Окуджава
 
     Из животного мира Барзовки я помню  только  мириады  шустрых ящериц. Змей не помню, хотя, наверняка, имелись. Постоянно  ходили слухи о каких-то сколопендрах, но я отношу это скорее к  безудержному барзовскому фольклору. Насекомые были щедро  представлены мерзкой разновидностью громадной зеленой саранчи, которая лезла с неимоверным упорством олигофрена в укромные места палатки и,
в случае прикосновения, немилосердно кусалась. Перед сном необходимо было произвести с фонариком полный таможенный досмотр палатки и выкинуть к чертовой матери непрошенных гостей. По  морю  периодически всплескивали черно-синие спины  дельфинов.  Как-то  во время купания я обнаружил, что со всех сторон меня  окружили  эти достаточно милые, но уж слишком смахивающие на  акул,  рыбки.  Из
журнала «Вокруг света» я знал, что они разумные, и не совсем рыбки, а млекопитающие. Но у меня в Тагиле в соседней  квартире  жил алкаш Саня, который тоже был млекопитающим и разумным,  а  как-то взял топор и снес теще голову. Вообще, разум — штука темная.  Решив не рисковать, я почувствовал, что на мое тело, погруженное  в воду, стала действовать еще одна выталкивающая сила — желание побыстрей свалить на берег, что я и исполнил быстро и изящно.   
  
 
ЭПИГРАФ СЕДЬМОЙ: Разлучает нас надолго жизнь,                
                               Завяжи покрепче узелок на память, 
                               Станет близкое чужим, 
                               Но лучше никогда уже не станет.
                                 
                                                                        Геннадий Перевалов
 
     Тема прощания достаточно широко описана в мировой  литературе, и я не думаю, что смогу добавить какие-то новые оттенки. Одно
хочу заметить — классики совершенно правы в описаниях. Вот и мы с Васей весело прожили всю третью смену Барзовки, вкусили  всего  в
полной мере и теперь, под финал было, как всегда, грустно расставаться с этими загорелыми, заросшими,  бородатыми  и  безбородыми туземцами великого братства, чье имя «Барзовка». Но  самолет  бил копытом, и мы, выкрикнув напоследок  :«Здравствуйте,  товарищи!»,
перешли из мира мечты и радости в нудный мир наших еще  социалистических буден. Жди меня, барзовский берег! И я вернусь. Зуб даю!

Однажды в Барзовке (часть 2)

Осень 1987 года принесла нам с Васей еще одну радость. Газета «Собеседник», неожиданно оторвавшись от ставших привычными разоблачений культа и застоя, решила  провести  Всесоюзный  конкурс авторской песни. Нужно было прислать три песни на кассете, и мудрое жюри, прослушав это, раздавало пироги и пышки.  Пройдя  через первый тур, мы оказались в Москве, где на втором туре  с  большим
кайфом повстречались с Олей Качановой  и  Женей  Слабиковым.  Это прикосновение к барзовской ауре наполнило  Васю  энергией,  и  он
стал лауреатом (так же, как Оля). Мы долго беседовали о  Барзовке, всхлипывая и вытирая друг об друга носы. На концерте лауреатов  в зале появился Роллан Шипов, затем Володя Музыкантов, Женя  Некрасов и Аркадий Смирнов, и это было даже  приятнее  получения  лауреатского звания. «Что слава? Яркая заплата...», а Барзовка  есть Барзовка. Таня Визбор проинтервьюировала (какое слово!)  нас  для
радиостанции «Юность», Наташа Моржина — для  «Комсомолки»,  и  мы спланировали обратно на Урал. 
 

Теги: поэзия , путешествия , культура , лытдыбр

7 комментариев