Обратная связь
×

Обратная связь

Приглашение. Трип-репортаж из прошлого

    10 февраля 2012 в 15:48
  • 7
  • 652
  • 9
  • 7
  • 652
  • 9

  — Я, я -

шептал кот, — я дам сигнал!

  — Давай! — ответил в темноте Коровьев.

— Бал! — пронзительно визгнул кот...

                                                                                                             

М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

 

 

Жаль. Черт возьми, действительно жаль. Я еще мог испытывать чувства. Но на них проступали синяки. Позже они станут пятнами. А позже...

Пустота, где нечем поживиться червям. Два месяца я был лишен солнечного света. Конечно, я не являлся большим его любителем. По крайней мере, мне хотелось верить в это юностью. Пусть света был лишен со мной весь город, что мне до других. Сейчас речь идет только обо мне. Да и вчера и завтра. Для меня всегда речь будет только обо мне. Как, впрочем, для любого. Исключения канонизируют.

— Жаль, – видимо, последнее я произнес вслух. По крайней мере, она обернулась и, рассмеявшись, спросила, – Что? Прости, я не расслышала.

Невысокого роста, быстроглазая девчонка с непослушным волосом цвета… да не было в них никакого цвета. Она появилась в нашем офисе совсем незадолго до Приглашения.

Я еще не потерял чувств, но уже начинал слышать. На этот раз завертится вокруг неё. И после мы станем врагами. Так всегда. Сколько раз я терял самых близких друзей, выбиравшихся открыткой, на которой Оно набирало свой текст. А тут незнакомый, Вернее, малознакомый человек.

— Да нет, все нормально. Папка упала. А в звуке падения тебе послышался голос, — я попытался криво улыбнуться.

— Правильно, – она смеялась еще больше, – тебе все говорят: пора бросать курить.

Я встал, потянулся. Действительно пора. Пойду, покурю.

Реклама — двигатель торговли. Вот уж с чем не поспоришь в наше шабутное время. Золото будет лежать никому не нужными камнями. Действительно, зачем оно нужно, если о нем никто не знает. Разрекламируй дерьмо, и на него слетятся стаи. Вот этим и занималась наша контора. Рекламировала. И зачастую дерьмо. Кто- то нас проклинал, кто- то благодарил. Но не смотря ни на тех, ни на других, мы существовали как факт. На ходу натягивая куртку, я вышел во двор. Шеф, высокий мужчина строгих правил, не выносил дыма, и приходилось курить на улице. Серый двор полукольцом обнятый двух этажным зданием детского сада. Чахлые кусты и понурые деревья. Что делать: конец зимы, начало весны — отвратительное время, особенно в нашем городе. Но именно в это время приходит Приглашение.

Приглашение. Я совсем забыл о нем. Надеяться, что оно минует меня в этом году, как робко я надеялся первые годы после получения его в первый Раз, не приходилось, я давно оставил эти бесплодные мечты. Пытаться спрятаться за стены монастыря или лечебницы — бесполезно вдвойне. Оно настигнет и там. Правда, несколько в другой форме, но настигнет. Будьте уверены. Пробовал. Знаем. Я не высчитывал по картам время этого переломного полнолуния как мои друзья, семейная пара, потерянные мною во время предыдущего Приглашения. Их интересовало, меня нет. Я слышал. Я знал.

— Накурился? – в голосе Марии все еще звенел смех.

— Покурил, – автоматически поправил я её. Автоматически, потому что я всегда поправлял так свою жену.

— Покурил, накуриваются анашой. А табак курят.

День шел своим чередом: сотрудники носились по офису, кто-то что-то ронял, кто-то что-то у кого-то спрашивал. Была жаркая пора сдачи проектов. На мне висело три. Я с тоской посмотрел на экран компьютера.

— Маш, – позвал я новенькую, – слушай, и так письма пачками валят плюс спам. А тут еще «Мой мир» радостно присылает по три — четыре восторга в день: мы нашли вашего одноклассника. (Когда-то в час скуки я завел себе эту электронную фигню. Зачем? Не знаю. Все мои одноклассники, кто меня интересовал, уже в могилах. Некоторые откликнулись на свое Приглашение. Кто-то просто не сумел уклониться от пули или ножа.)

— Маш, может ты знаешь, как отключить дурилку эту.

— Ну ты ламер! – она быстро, даже не поднимая меня со стула… В общем модная дрянь исчезла, а сердце сжала тоска. Гибкое тело было близко, невольно захотелось даже обнять. Но это случится позже, когда я получу. Да и у неё муж ревнивый. Про ревность моей жены говорить не приходилось. Но ревность здесь не причем, у неё любовь и у меня. Жена веселая кареглазая брюнетка. Сейчас она, наверно, уже дома, варит что-то там, варит… Я помню, за завтраком мы утвердили ужин. Но не помню что именно. Ум застилало приближение Приглашения.

Глаза жены уже застилала тревога. Мы были вместе седьмой год. Семь Приглашений. Восьмое на подходе. Она помогала мне не откликнуться. Она знала признаки. И каждый раз надеялась отговорить меня от Приглашения. И каждый раз бесполезно.

— Ты же знаешь, — с тоской смотрела она мне в глаза.

— Знаю, – тоской отвечал я на её взгляд.

— Зачем?

-Выше...

— Бреешься? – жена сквозь слезы наблюдала, как борода клочьями срывается с лезвия опасной бритвы.

— Бреюсь, – обреченно ответил я, – ну просто бреюсь, устал от бороды, – я попытался улыбнуться. Не знаю как у кого, но у меня первым признаком Приглашения было бритьё. Я сполоснул лицо водой, смывая с остатками волос и лохмы пены. И поднял глаза. На лице не было губ. Точнее — их сменили две нити. Верный второй признак. Теперь не избежать, всё. Осталось ждать, кто принесет первую каплю причастия.

Причасти — неотъемлемая часть Приглашения. У многих только в виде крови, кто- то вкушает его крошками белого хлеба, разведя водой через дороги вен или жадно затянув тонкими нервными ноздрями. Есть истинно правые, вкушающие плоть и кровь Приглашения. Такие, как правило, уходят первыми. Правых любят и по ту и по эту сторону пропасти. Мое причастие — святая цифра 7 с добавлением 0, полной пустоты «Абсолюта» в начале, через запятую. Моя служба опять же 0, но уже на втором месте, а во главе 1- монада. 10 — пифагорейский цикл творения. Я знаю: так всегда. Не 11, не 9 и не 7.

Хотя, в основе ложь. Первый глоток — сладкий самообман, я просто… я завтра остановлюсь… Этот раз все будет не так...

— Андрей, ты что спишь?

Я даже не заметил, как Мария почти вплотную подошла ко мне.

— Ты какой-то странный последние дни. Ты, случаем, не покуриваешь?

— Странный… – про себя. Ты не знаешь что такое «странный»… но скоро...

В слух:

– Да нет, просо задумался, работы много.

Не успеваю, – про себя, — и не успею, я уйду и, в лучшем случае, на две недели. А в худшем, пройдя камин, я буду вальсировать под Штрауса с обнаженной содержательницей второразрядного борделя Москвы 30-ых годов.

— Андрей, ты можешь мне сказать, когда нужна сдача этого модуля. Графика уже готова. А слоган якорем упал, зацепился за неровность слов и тормозит всю работу.

Жесть — цвет сегодняшней одежды Марии, легкого предвесеннего кардигана. Отблеск её настроения и суть моего отношения к ней.

Мой ответ перебил властный окрик телефона.

— Андрей, – градом слез загремела жестяная основа покрова, – Андрей, ты можешь срочно приехать, у меня беда.

Анюта — верное исключение, подтверждающее правило. Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной? Ваше мнение, и мы приглашаем в студию следующих героев...

Мой друг с 7 класса сш №96 и по сей день. Подруга моей жены на нашей свадьбе, ввиду моей огромной просьбы. Чертов ритуал требует однополости свидетелей с брачующимися. Иначе она была бы моим другом.

— Андрей, ты слышишь? Андрей, меня изнасиловали...

Всё, по крыше чеканят не её слезы, это первые капли причастия упали зернами в благодатную почву. Это шаги почтальона, несущего Приглашение.

— Еду, – в трубку.

Щелчок пальцами обеих рук, танец начинается с кастаньетами. Я встал из-за стола. Мария смотрела, ничего не понимая. Я обвил её плечи руками, и поцеловал в волосы цвета… Да нет у них никакого цвета, черт возьми!

— Ты что? – она резким полу даром оттолкнула меня, правда, законы физики взяли верх. И получилось, что оттолкнулась именно она, чуть не упав. Коварная тумбочка, стоящая возле моего стола и скрывающая хлам незавершенного, чуть не подставила ей подножку.

— Ты с ума сошел, ты...

— Я всегда целую в темя тех, кого люблю. Читайте дети Андреева.

Не видя коридора, я прошел в кабинет шефа.

— Мне надо уйти раньше, – я не попросил, я даже не сказал. Я спросил, причем, самого себя.

— Андрей, вы уверены? – шеф аккуратно, как, впрочем, он делал все, снял очки.

— Да, – последний штрих. Приглашение свершилось.

Причастие. Первые глотки грядущего тумана. Я буду впихивать их в себя через силу. Куски тлеющего угля сожгут гортань, и даже воздух будет жечь. 10 и 0, 7 соединятся. Семь, утратив ноль и запятую, обретет силу и смысл, одновременно лишив меня того и другого. Суть этого причастия ложь и унижение. Лишенный способности ходить здесь, прогуливаясь по берегу в тоскливом ожидании Харона, я буду вынужден искать пути к причастию. Протирать зыбкий пол костями коленей, умоляя жену. Я буду вынужден, взяв себя в кулак, приказав остановиться бешеному перезвону сердца, спотыкаясь на обломках сошедшего с гор ледника, идти к ночному магазину. Три часа — время ведьм, и одна из них не хочет открывать мне дверь. Она спит. А я играю гимн жестяной дверью и сорванными в кровь пальцам. И на эту дробь слетаются ночные мотыльки машин. Может прилететь бабочка махаона, или бобон Фараона… я не помню, как точно. Но этот желто- синий мотылек опасен.

-Андрей, подумайте вам точно надо? — шеф особенно выделяет последнее слово.

Он все видит насквозь. Видимо, и ему приходилось получать Приглашения. А, если верить слухам, он и сам состоит членом какого-нибудь жюри, проводит конкурсы и после шлет свои визитки, визитки забытого бога.

— Надо, – мосты сожжены и приходит гость. Может, гость — я, и теперь возвращается хозяин, изменяя тембр голоса, внешний вид, ход мыслей и поток поступков.

— Андрей! – Анютка бросается на шею прямо у остановки автобуса. Я едва успеваю сойти на тротуар. Её порыв пугает даже кондуктора. Он, расценив резкий бросок к распахнувшимся дверям с точки своего кондукторского зрения, заорал:

— Девушка, постойте! Дайте людям выйти!

— Андрей, почему на автобусе? Я же просила: лови такси.

— Если ты хотела видеть меня раньше, то я должен был бы идти пешком. А так — все едино. Пробки.

Чахлые кусты с интересом слушают наш разговор. Пробивающаяся жизнь среди открытого весной мусора, отходов этой самой жизни. Кусты слегка шевелятся. Что это? Порыв предвесеннего ветерка, воздух, захваченный центрифугой пронесшейся машины, или осуждение.

Посмотри, она плачет. У неё на лице синяки, едва замазанные пудрой. Она даже не накрашена. Мы знаем её. Мы знаем тебя. Мы боремся за жизнь на этой остановке уже несколько лет и почти каждый день видим и тебя и её. Видимо, рядом ваш дом. Но такой мы видим её впервые. Тем более тебя...

— Синяки у меня, позже они станут пятнами...

Бросаю кустам сигарету, прикуренную с фильтра – чувства умерли.

Приглашение свершилось. Первое касание губ. Первые капли причастия. Причастие. Почему нельзя взять сразу на все время. Это не тяжело и не так уж накладно. Нет. Приглашение отвергает всякие запасы, унижение и сердечные остановки. Ползание на коленях и отключенный лифт оставят синий след на плечах. Аллилуйя! Свершилось.

— Привет, – жена аккуратно пропустила Анютку в кухню. Ей было достаточно легкого касания взглядом, чтобы понять все. И синяки на лице подруги, и мои сжатые губы. Две нити — следы от неумелого взмаха опасной бритвы.

— Андрей, – пока Анютка, разрыдавшись на нашей кухне с новой силой, исчезла в сторону ванной, жена, все еще с надеждой, смотрела мне в глаза.

— Андрей, может не надо. Ну, пожалуйста.

— Поздно. Ты будешь с нами.

— Что все-таки произошло? — жена по своему опыту уже знала: бесполезно, теперь меня не отговорить, не остановить.

— Да, вроде, изнасиловали её. Сам толком не знаю. Выдернула с работы, вот встретились около дома, да в магазин зашли, коньяк взяли.

Я движением конвейерного робота поставил три стопки на белоснежную скатерть. Жена только что вымыла прохладу клеенки до состояния невинности.

— Жаль… — процедил я сквозь зубы.

— Анютку? – не поняла жена.

— Скатерть. Ты же знаешь, скоро она будет в кровоподтеках вина, посыпанная пеплом раскаяния, забрызганная внутренней стороной моего я. А Анютка виновата сама. Нечего было шататься где и с кем попало.

— А ты жестокий, — жена отвернулась.

Жестокий ли я? Мне, как- то, не приходило это в голову. Я хотел еще в детстве поражать всех своей жестокостью. Но на деле выходило плохо. Пока мои приятели, мечтавшие о добром и светлом будущем первопроходцев космоса, обрывали крылья жукам, гадая — сбудется, не сбудется. Надували велосипедными насосами пойманных лягушек, я мог обливаться слезой над смертью пятнистого бродячего пса. Но я мечтал.

Мечты материальны. Неужели мои сбылись, и я сам, не заметив этого, стал жестоким.

Аллилуйя!

— Юль, – Аня появилась на кухне внезапным порывом весеннего ветра. Зааплодировавшая фрамуга скрыла шум её шагов и прервала мои мысли.

— Юль, ты прости меня, – она виноватой кошкой прижалась к моей жене, – мне просто больше не к кому пойти.

А ведь она лжет. Ей всегда есть к кому и куда пойти. Она всегда ходила в школе и после восторженно рассказывала мне о том, как хорошо быть женщиной. Врала. Как врет сейчас. Женщины в 15 лет не обклеивают свои стены портретами британского поп идола. И не уверяют обжигающим шепотом, что если он проведет с ней одну ночь, да что ночь, один час, то сразу поймет: она — мечта его жизни. Портреты менялись раз в три месяца. Страна и слова были одинаковы. Романтика.

Романтика кухни перешагнувшей полночь. Жена давно спит, ей рано на работу. Анютка уже не плачет? а смотрит стеклянными глазами на стену. Но на моих стенах нет лиц, они безлики шелком китайских обоев. Экран телевизора мертв. Только музыкальный центр: возвращаем прошлое, запуская его на круг лазерного диска. Завтра меня ждет Мария. Завтра меня ждет прошлое. Я пережил две тысячи первый год ровно настолько, насколько впервые задумался о возможности до него дожить.

— Ты трезв? – в голосе Марии неподдельное удивление. Вместо ответа я сгребаю её плечи охапкой гвоздик. Гвоздики — хрупкие цветы, они любят разрывы суставов своего стебля. Романтика.

— Знаешь, я, кажется, влюбляюсь — мы обручены кольцом Приглашения.

— Андрей, — послышалось мне, – разве меня зовут Андрей? Нет, это место давно занял другой человек.

Я ловлю запах её волос и дарю им последний поцелуй. Все. Чувства исчезают. А целую в темя только тех, кого люблю.

Кто он, сидящий напротив меня с рюмкой дешевой водки? Именно водки, причастием ее делает служба. Служба, проводимая на алтаре домашнего стола, застеленного клеенкой, накануне отмытой женой. Прошлое: у меня нет жены, очередной друг, покрытый майкой. Моя снята и отброшена. Жарко. Отсутствие стульев и диванов. Ковер. Губная гармошка, я лишен слуха и памяти. Её стоны напоминают предсмертные вопли кошки из детства. Кошку забили камнями соседские пацаны. А я плакал и мечтал стать жестоким. И сейчас звуки губной гармошки — песня кошки убиваемой мной.

— Андрюха, ну ты в натуре, чего морозишься? – Витька, приятель пристально смотрит на меня.

— Да ты расслабься. Юльке ты позвонил, предупредил. Вот лучше смотри: у меня тут фигня одна есть, — он ползет к ноутбуку, водруженному на одинокую табуретку. Откуда она взялась? Ведь я точно помню: комната была лишена стульев и диванов еще пол часа назад, когда мы ввалились в неё вместе с последним морозным воздухом умирающего февраля. Ковер меняет цвета, с лицом Витьки работает пластический хирург.

— Черт, еще рано, – я шепчу в надежде развеять наваждение, – действительно, налей еще. А я пока пойду, умоюсь.

Покачиваясь, направляюсь в сторону ванны, стены податливым пластилином тают под рукой. Пол зыбким песком хватается за щиколотки.

— Черт! Как же так, еще рано?! Обычно это начинается на четвертый — пятый день. А сегодня… Не помню. Но знаю, еще рано.

Почему я не дома? Обычно на время Приглашения я отключаю телефоны, и моим миром становятся книги со слипшимися буквами и экран телевизора, раскинувшийся цветовой гаммой звука. Зачем я здесь, я не встречал приглашения вне стен свой квартиры давно. Где Юлька и кто он? Мой худощавый визави, читающий вслух какую- то белиберду и призывающий меня восхититься ей. Я восхищаюсь, одновременно думая — зачем?

Зачем я здесь? Кто он? Я пытаюсь опуститься на лежак, устроенный у основания стены, и тут же падаю. Песок пола наконец достиг своего. Ловкая подсечка — высший бал в любом из единоборств, чистая победа. Что-то врезается в бок. Наверное, гармоника, нет — сотовый. Телефон, сделавший из людей собак, — надежный поводок, отобравший последнею возможность скрыться. Абонент недоступен, разрядилась батарея… Что еще? Но сейчас он — спасительный круг. Аве Мария! Её номер вбит в списке где -то между отцом и сыном третьей ипостасью. Я чувствую необходимость услышать её голос. Голос Отца я услышу позже. Лишенный звука, он будет дробить меня судорогами, а жена отпаивать отваром горьких, собранных в летнее полнолуние трав. В комнате накурено, и Витька открывает окно. Темнота, более не сдерживаемая стеклянной преградой, обрушивается на меня. Прошлое торжествует.

— Андрюх, ты че заснул? Держи, – круг замыкается. Папироса «пяткой» больно бьет по глазам, – слушай, я тебя приглашаю, завтра у меня днюха. 16 — первому в нашем классе. Приходи. Будут все...

Приглашение. Где- то я уже слышал это слово.

— Андрей, – Юля трясет меня за плечо, — проснись. Иди на кровать.

Оказывается, я лежу на ковре в гостиной. Действительно совсем другой колер. Значит, калейдоскоп цветовой игры остановился на нем. Витька исчез, но я знаю, что когда увижу его снова, то смогу различить на лице тонкие шрамы, сохраненные оторванным листком календаря моего путешествия в прошлое.

— Юль, сходи пожалуйста, – мне даже не надо договаривать. Жена прекрасно понимает: куда и зачем. Она обреченно садиться на диван и плечи её начинают танец плача. Оказывается, чувства не покинули меня. Мне жалко. А, может, просто она единственная к кому я испытываю эти самые чувства, или хотя бы хочу в это верить сам и убедить её.

— Юль, ну прекрати… ты же знаешь...

— Что, что я должна знать?! – жена срывается на ультразвук, не воспринимаемый обычным человеческим ухом. Я больше чем уверен: соседи и не догадываются о происходящем в нашей квартире. Только легкое беспокойство и вибрация стальной двери — вот признаки, что не все ладно в нашем королевстве. Да еще всплывшие брюхом вверх аквариумные рыбки. Сосед сверху уже жаловался мне на странную напасть. Восьмой год подряд каждую весну он лишается своего подводного уголка, и не ветеринары, не священники не могут прервать эту загадочную цепь смертей.

— Ну, когда это прекратиться? – прорезается голос, вполне похожий на речь человека, – когда...

— Юль, ну перестань, сходи. Я пробую выйти, ты же видишь...

— Что я вижу, что? Я вижу только то, что ты пытаешься сдохнуть, – добавляет она шепотом.

И в этот момент у соседа внизу умирает годовалый щенок. Восьмой подряд. У каждого свои скелеты.

Юлька обреченно идет в спальню. А я бессильно падаю на ковер цвета полыни, а запах моей тлеющей кожи закатом завершает день.

На берегу сумрачно. Вдалеке маячит силуэт рыбака. Медь монеты стерта настолько, что не разобрать где орел, а где решка. Да она и не падает, всё больше зависает в воздухе. Лишь откуда- то доносится приглушенный звук музыки. По- моему, это Штраус.

Галька режет ступни прохладой, внезапно всходит солнце.

— Уснул? – жена стоит в дверном проеме, в руке белеет пакет, – иди, — она ставит его на стол.

— Да, еще я тебе кефир взяла, один черт ничего не жрешь, – безмолвно добавляет она, но я все равно слышу. Слух заточен бритвой. И слышно все разговоры с первого по девятый этаж. Не думал, что в этом муравейнике всем есть до меня дело. Слова последних этажей стекали по стенам потом. Спальня, буквально, пропиталась миазмами мусорки, тусующейся около входа в подъезд. Все это не дает уснуть. Я вскакиваю и иду на кухню. Песок пола и галька берега — слишком ненадежная опора для ног. Как тяжело! Практически не возможно распрямиться. Я сажусь на корточки и срываю пробку. Мелкие осколки стекла падают на пол. Глоток, второй — я нормален, поскольку — постольку. Я знаю: мне теперь не уснуть. Куб зальной комнаты — два окна напротив друг друга. В одно виден двор, в другое — весь мир. Документальный. Выдуманный. Черно — белый и неестественно-яркий. В памяти всплывает работа. 40000 тысяч оттенков сплошного ретро.

— Какого черта! Меня зовут, а он не пускает. Впялился идиот в рамку телевизора, один хрен, у него последние дни, равно — ночи, показывают сплошной туман. Нет, смотри: еще соображает, поковылял к стопке. Точно, сначала к стеклянной, после ДВД. Что собрался смотреть? Мать его! Один хрен, ни черта не вспомнит...

Я слышу… Я слышу все. Как плачет хозяйка маленького щенка, остывающего в коридоре. Как матерится вылавливающий рыбок сосед. И как скулит подыхающая кошка детства, переродившаяся губной гармошкой. Все эти звуки… Серость света, темноты, всего… Я вырываюсь на балкон и присоединяю к ультразвуку общего плача свой крик, в надежде приобщиться к общей смерти. Мария, Юля, саваны праха, убор невест...

Горечь. Третий день нет другого вкуса кроме горечи.

— Юлька – а… – нет голоса, кроме хрипа и движений, кроме вибрации. Но берег стал твердым. А песок смела рука жены. И только кошмаром, то ли увиденным во сне, то ли сотворенным в воображении, на полу валяется растерзанное тело Марии. Порванное в очередной раз «Приглашение».

Теги: Приглашение , алкогольные трипы , тишина , вне потока

Читайте также

9 комментариев