Обратная связь
×

Обратная связь

Confession by Tolstoy. Sweded

    21 августа 2012 в 14:04
  • 6,4
  • 393
  • 3
  • 6,4
  • 393
  • 3

В возрасте семи лет мне сделали обрезание. Меня положили на стол, укололи и я уснул при ярком свете ламп операционной. Проснулся я мусульманином. Меня им назначили – обманом, хитростью и доказательством тому был опухший, перебинтованный атрибут веры.

Самой же веры – не было, как не было Бога. Был дедушка Ленин, был летчик Маресьев, был Мальчиш-Кибальчиш, Бога не было. Он появился чуть позже, когда я выделил ему немного места в моем мире. На всякий случай. Я ведь знал о нем кое-что. Знал, не верил, но не отказывал ему в праве на существование. Иногда, я адресовал ему какие-то вопросы, забрасывал его почтовый ящик спамом с просьбами, не особенно рассчитывая на ответ. Мой Бог был бутафорским, похожим на доброго Деда Мороза безмолвным стариком: беспомощным и равнодушным. У него не было добрых родителей, способных от его имени вершить чудо, пока их ребенок спит в своей кровати.

Когда все шло хорошо, я забывал о нем, когда все было плохо, вспоминал, ведь должен был быть тот, кому можно довериться или пожаловаться. Так я рос. Природа того «на-всякий-случай-Бога» была глубоко сервисной. Единственной верой моей, кроме животных инстинктов, была вера в совершенствование. В чём было совершенствование и какова его цель, я не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно, – я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь. Я старался совершенствовать свою волю и составлял себе правила, которым старался следовать. У меня была своя примитивная карта сбалансированных показателей, где на выходе, из гадкого утенка я должен был превратиться в Принца Чарминга. Я занимался спортом. Всё это я считал совершенствованием. В основе всего лежало нравственное совершенствование, но вскоре оно подменилось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче. На пути к этой заветной цели мне пришлось столкнуться с множеством людей, среди которых понятия «добра» и «чести», «достоинства» и «справедливости» были не в почете. Быть добрым, честным и справедливым среди них, означало быть лузером. Быть таким среди них, означало «сдать высотку», сойти на обочину, закончить жизнь в шаолиньском монастыре или на койке наркодиспансера – вдали от ярких костров амбиций, веселых ярмарок тщеславия, пестрых хороводов животного наслаждения. Корысть, цинизм, право сильного, жестокость, месть, любострастие – были залогом успеха и скорейшего подъема по социальной лестнице. Тщеславие, корыстолюбие, отсутствие принципов и подлость в то время были свободно конвертируемой валютой успеха. Умение, где нужно – «отморозиться», когда необходимо – подставить ногу и, в тоже время, ловко увернуться от пинка – таковы были жизненные университеты покорителей пирамиды Маслоу. Путь к ее вершине был тернист и полон опасностей, но только тот, кто ее достиг, имел полное право на то, чтобы считаться хозяином жизни. Так и жил. “Всё развивается, и я развиваюсь; а зачем это я развиваюсь вместе со всеми, это видно будет”. Так бы я тогда сформулировал свою веру.

После женитьбы, стремление к усовершенствованию, сменилось желанием к тому, чтобы мне с семьёй было как можно лучше. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Телевизор, холодильник, машина. Машина, квартира, дом. Две машины, две квартиры, дача. Этот калейдоскоп был бесконечен. Так прошло еще несколько лет, пока со мною не стало случаться что-то очень странное. На меня стали находить минуты недоумения, остановки жизни, как будто кто-то невидимый своей сильной рукой срывал стоп-кран моего поезда, на всех парах несущегося к конечной станции под названием «Счастье». Я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Остановки повторялись все чаще и чаще. Всё в той же самой форме. Они всегда выражались одинаковыми вопросами: Зачем? И что дальше?

Случилось то, что случается с каждым заболевающим смертельной внутренней болезнью. Именно в тот момент, когда ты чувствуешь себя в самом расцвете сил, когда ощущаешь гармонию, где-то глубоко внутри просыпается червяк, подтачивающий твое яблоко идеальной, совершенной формы и красоты. Тоска, о которой писал Шукшин, печаль, о которой пел Виктор Цой, сплин Шнура: «И вроде бы все есть/ И даже на жопе шерсть/ Но вот что-то все не то/ И непонятно что/ Вот такая хуйня».

Симптомы недомогания повторялись, страдание росло, и я понял, что это – не случайно. И, что если повторяются всё те же вопросы, то надо ответить на них. И я попытался ответить. Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими, но как только я попытался их разрешить, сразу же убедился в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни. Прежде чем заняться новым делом, воспитанием сына, или ремонтом в квартире мне надо знать, зачем мне это делать. А пока я не узнаю – зачем, я ничего не могу и не хочу. Среди рутины рабочих дней мне вдруг приходили в голову вопросы: “Ну, хорошо, сегодня квартира в Алматы, завтра пентхаус в Париже, а потом? Ну ладно, будешь ты круче всех, успешнее всех, – и что с того?» Я впадал в ступор. Все мои иллюзии разбивались о скалы бегбедеровского трехкратного «Зачем?». Жизнь моя остановилась. И если бы тогда, ко мне прилетела волшебная фея и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Истина была в том, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил-жил, шёл-шёл и вдруг пришёл к пропасти и ясно увидел, что впереди кроме смерти ничего нет.

Пришло чувство, что вся моя жизнь – это чья-то злая шутка. Я – чья-то гребанная кукла. Я – Джим Керри из «шоу Трумэна», вдруг осознавший искусственность рая. Кто-то где-то смотрит на монитор с изображением того, как я ощупываю пределы сферы и смеется.

Мысль о самоубийстве пришла ко мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был пойти на все хитрости, чтобы не привести её в исполнение. Я не хотел торопиться лишь только потому, что хотел распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. А ночью мне приснился сон.

Я иду по степи, когда внезапно, за мной начинает гнаться огромный волк. Спасаясь от него, я запрыгиваю в безводный колодец. Но на дне колодца я вижу дракона, раскрывшего свою пасть, чтобы проглотить меня. Сверху – смертельная опасность. Снизу – гибель. Не смея вылезти и не смея спрыгнуть на дно, я ухватываюсь за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держусь за него. Мои руки слабеют. Я чувствую скорую развязку, но держусь. Держусь, что есть сил и оглядываюсь по сторонам. Я замечаю двух мышей, равномерно обходящих стволину куста, за который я держусь. Они подтачивают ствол – он вот-вот обломится, и тогда я упаду в пасть дракону. Спустя некоторое время, я замечаю на листьях куста капли мёда. Я слизываю мёд языком и пытаюсь понять, какого хрена я попал в этот замес. Так проходит много дней и ночей: страшный волк, неизбежный дракон, методичные мыши, и мёд, который мне уже не сладок.

Я проснулся в холодном поту и понял, что сон мой – есть метафора моей жизни. Я осознал, что никакая сладость мёда не утешит меня перед лицом неизбежных дракона и мышей, подтачивающих мою опору. Но я не хотел умирать. Снова и снова я задавал себе все те же вопросы, что задают себе и глупый ребенок, и мудрец: «Что выйдет из всей моей жизни? В чем её смысл? Зачем мне жить, что-то желать, что-то делать? Что я смогу сделать такого, что устоит перед неизбежным уничтожением смертью и забвением?»

Я стал искать ответы в человеческом знании и понял, что знания эти можно разделить на две противоположные сферы, на два полюса: один – отрицательный, другой – положительный, но ни на том, ни на другом полюсе ответов на вопросы жизни нет. Точные науки говорят: «В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймёшь законы этих видоизменений, тогда поймёшь, зачем ты живёшь». Науки гуманитарные, умозрительные отвечают: «Всё человечество живёт и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти всё становятся выше и выше, и человечество идёт к высшему благу. Я – часть человечества, и потому призвание моё состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества”. Ни опытные науки, ни умозрительные не могли четко ответить на мои простые, детские вопросы. Стоило только ввести в них вопрос о конечной причине, как все теории и заключения рассыпались в прах.

Какой смысл моей жизни? – Никакого. Что выйдет из моей жизни? – Ничего. Зачем существует всё то, что существует, и зачем я существую? – Затем, что существует.

«Ты – временное, случайное сцепление частиц. Ты – случайно слепившийся комочек чего-то. Взаимное воздействие, изменение этих частиц производит в тебе то, что ты называешь твоею жизнью. Сцепление это продержится некоторое время, а затем прекратится – и прекратится то, что ты называешь жизнью. Комочек рассыплется, и кончатся все твои вопросы», – говорят одни.

«Мир есть что-то бесконечное и непонятное. Жизнь человеческая есть непостижимая часть этого непостижимого “всего”, – утверждают другие.

Там же, где философы не упускали из вида существенный вопрос, ответ получался всегда один и тот же, – ответ, данный Сократом, Шопенгауэром, Соломоном, Буддой.

”Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть благо, и мы должны желать его”, говорит Сократ.

“Жизнь есть то, чего не должно было быть, – зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни”, говорит Шопенгауэр.

“Всё в мире – и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе – всё суета и пустяки. Человек умрёт, и ничего не останется. И это глупо”, говорит Соломон.

“Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя – надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни”, говорит Будда.

Не скрою, какое-то время, мне нравился их подход. По крайней мере, логика этих умозаключений была проста и понятна. Обманывать себя нечего. Всё – суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от неё. Я наблюдал за людьми – такими же, как я. Я пытался понять, как они живут и как относятся к вопросу, приведшему меня к отчаянию. Я нашёл, что у людей, схожих со мною по положению, образованию и образу жизни есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы находимся.

Путь первый – есть путь неведения.

Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди, ставшие на этот путь – по большей части женщины, или очень молодые, или очень тупые люди – ещё не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли мёда. Но они лижут эти капли мёда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и – конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.

Путь второй – эпикурейство.

Он состоит в том, чтобы, зная безнадёжность жизни, пользоваться теми благами, какие она даёт, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мёд самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много. Соломон выражает этот выход так:

“И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему бог под солнцем… Итак, иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твоё… Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем… Всё, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости”.

По этому пути идет большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость даёт им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жён есть 1000 людей без жён, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей даёт им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде – неизбежность болезни, старости и смерти, которая не сегодня, так завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мёд. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог её искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, единожды их увидев.

Третий путь – есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить её. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, мост, нож, поезд, наркотики, пистолет. И поступают люди так по большей части в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек ещё усвоено мало. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так.

Четвёртый путь – есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть её, зная вперёд, что ничего из неё выйти не может. Люди этого пути знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно – поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо, если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?… Я шел по этому пути.

Пробуждение

Теперь я вижу, что если я не убил себя, то только потому, что где-то внутри было чувство, что мысли мои имеют какой-то внутренний изъян. Как ни убедителен и логичен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших меня к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения.

Оно было такое: Я, мой разум – признали, что жизнь неразумна. Если нет высшего разума, то мой разум и есть творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как же этот разум отрицает жизнь, являясь творцом жизни?

Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, – стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно.

Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, – говорил я себе. – Но я жил, живу ещё, и жило и живет всё человечество. Как же так? Зачем же оно живёт, когда может не жить?

Что ж, я один с Шопенгауэром так умён, что понял бессмысленность и зло жизни? И мне приходило в голову: а может быть есть еще что-то, о чем я не знаю? Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя – и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живёшь, не можешь понять смысла жизни, так прекрати её, а не вертись в этой жизни, рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. Пришёл в весёлую компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и противно, так уйди. Не ты первый на этой Земле, кто думал о жизни, их было тысяча, миллион, но ведь они как-то жили. Они выкопали железо, научили рубить лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили нашу жизнь; они научили меня думать, говорить. И я – их произведение, ими вскормленный, вспоённый, ими наученный, их мыслями и словами думающий, доказал им, что они – бессмыслица! “Тут что-то не так, – говорил я себе. – Где-нибудь я ошибся”. Но в чём была ошибка, я никак не мог найти.

Оглядывая людей вокруг себя, я видел только тех, кто исповедует свою жизнь одним из четырех, означенных мною путей. И не было ни одного, кто бы шел по пятому. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не учёных и не богатых людей и увидел нечто иное. Я увидел, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их не понимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже нельзя, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу ещё меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Этим знанием была Вера! Чтобы постичь ее, постичь это знание, нужно было отложить свой разум в сторону. Разум давал только тождества. Искать в разумном знании ответа на мой вопрос было бесполезно. Это разум задавал вопросы, и разум же на него отвечал. Задавая вопрос о бесконечном, о том, что лежит за пределами разума, ответ должен быть получен также не разумом, а тем бесконечным, лежащим за его пределами.

Я понял и то, что, как ни неразумны и уродливы ответы, даваемые верою, они имеют то преимущество, что вводят в каждый ответ отношение конечного к бесконечному, без которого не может быть ответа. Как я ни поставлю вопрос: как мне жить? – ответ: по закону божию. – Что выйдет настоящего из моей жизни? – Вечные мучения или вечное блаженство. – Какой смысл, не уничтожаемый смертью? – Соединение с бесконечным богом, рай.

Вера – неразумное знание, но именно она дает человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить. Какие бы и кому бы ни давала ответы какая бы то ни была вера, всякий ответ веры конечному существованию человека придаёт смысл бесконечного. Этот смысл – не уничтожаем страданиями, лишениями и смертью. Значит – в одной вере можно найти смысл и возможность жизни. Я понял, что вера в самом существенном своём значении не есть только “обличение вещей невидимых”, не есть только откровение, не есть только отношение человека к богу, не есть только согласие с тем, что сказали человеку, как чаще всего понимается вера – вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живёт. Вера есть сила жизни. Если человек живёт, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил. Если он не видит и не понимает призрачности конечного, он верит в это конечное; если он понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить.

Я готов был принять теперь всякую веру, только бы она не требовала от меня прямого отрицания разума, которое было бы ложью. И я изучал и буддизм, и ислам, и христианство. Но чем больше я изучал религии, чем больше общался с ее представителями и миссионерами, священниками и имамами, тем чаще возвращался я к прежнему отчаянию после надежды. Чем больше, подробнее они излагали мне свои вероучения, тем яснее я видел их заблуждение и потерю моей надежды найти в их вере объяснение смысла жизни.

Меня коробило не то, что в изложении своего вероучения они примешивали к всегда бывшим мне близкими библейским истинам ещё много ненужных и неразумных вещей, – не это оттолкнуло меня. Меня оттолкнуло то, что жизнь этих людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своём вероучении. Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них, так же как у меня, нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живётся, и брать всё, что может взять рука. Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл, при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий, смерти, и так же, как я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие. Я видел их швейцарские часы, роскошные яхты, кадиллаки, гомосексуальные наклонности и никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры.

Только действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни такой, при котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить меня. А таких действий я не видел. И я понял, что вера этих людей – не та вера, которой я искал, что их вера не есть вера, а только одно из эпикурейских утешений в жизни. Я понял, что эта вера годится, может быть, хоть не для утешения, а для некоторого рассеяния раскаивающемуся Соломону на смертном одре, но она не может годиться для огромного большинства человечества, которое призвано не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь. И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неучёных людей, с странниками, монахами, раскольниками, мужиками. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна даёт им смысл и возможность жизни. В противоположность того, что я видел в нашем кругу, где возможна жизнь без веры и где из тысячи едва ли один признаёт себя верующим, в их среде едва ли один неверующий на тысячи. В противоположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей, проходила в тяжёлом труде, и они были менее недовольны жизнью, чем богатые. В противоположность тому, что люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за лишения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без всякого недоумения, противления, а с спокойною и твёрдою уверенностью в том, что всё это должно быть и не может быть иначе, что всё это – добро. В противоположность тому, что чем мы умнее, тем менее понимаем смысл жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем, эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием, чаще же всего с радостью. В противоположность тому, что спокойная смерть, без ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге, смерть неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение среди народа. И таких людей лишённых всего того, что для нас с Соломоном есть единственное благо жизни, и испытывающих при этом величайшее счастье, – многое множество. Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трёх, десять, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противоположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали, видя в этом не суету, а добро. И я полюбил этих людей. Чем больше я вникал в их жизнь живых людей и жизнь таких же умерших людей, про которых читал и слышал, тем больше я любил их, и тем легче мне самому становилось жить.

Я понял, что я заблудился и как я заблудился. Я заблудился не столько оттого, что неправильно мыслил, сколько оттого, что я жил дурно. Я понял, что истину закрыло от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь моя в тех исключительных условиях эпикурейства, удовлетворения похотям, в которых я провёл её. Я понял, что мой вопрос о том, что есть моя жизнь, и ответ: зло, – был совершенно правилен. Неправильно было только то, что ответ, относящийся только ко мне, я отнёс к жизни вообще: я спросил себя, что такое моя жизнь, и получил ответ: зло и бессмыслица. И точно, моя жизнь – жизнь потворства похоти – была бессмысленна и зла, и потому ответ: “жизнь зла и бессмысленна” – относился только к моей жизни, а не к жизни людской вообще. Я понял, что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже – разум для того, чтобы понять её. Я понял, почему я так долго ходил около такой очевидной истины, и что если думать и говорить о жизни человечества, то надо говорить и думать о жизни человечества, а не о жизни нескольких паразитов жизни. Истина эта была всегда истина, как 2 x 2 = 4, но я не признавал её, потому, что признав 2 x 2 = 4, я бы должен был признать то, что я нехорош. А чувствовать себя хорошим для меня было важнее и обязательнее, чем 2 x 2 = 4. Я полюбил хороших людей, возненавидел себя, и я признал истину.

Теперь мне всё стало ясно. Теперь я – ВЕРЮ!

Впервые опубликовано — на blogbasta.kz

Теги: вне потока , культура , общество , толстой , вера , разум

3 комментария

2091 Armanitto
21 августа 2012, 14:04

Другие записи автора