Обратная связь
×

Обратная связь

Роман "Тюркиада", часть 1: Корабль дураков

  • 5,1
  • 566
  • 0

Республика Казахстан ВКО
город Семей улица Сатпаева 19
Турсын
дом. телефон 549614
Тюркиада.
Историко-социальный сатирический роман.
(Повесть о жизни оппозиционера)
План романа: Тюркиада.
Часть I Корабль дураков.
Глава I Великий шаман.
Глава II Блуждающая звезда.
Глава III Корабль дураков.
Глава IV Согэ-хан.
Глава V Акбала.
Глава VI Московский гость.
Глава VII Красный рассвет.
Глава VIII Одинокая могила.
Часть II Крушение СССР
Глава I Кюль-тегин.
Глава II Гоблины.
Глава III Царевич Чжен.
Глава IV Троянский конь.
Часть III Оппозиционер.
Глава I Кутейба.
Глава II Возвращение на Итаку.
Глава III Капаган-хан.
Глава IV Хамелеон. (Флаги над городом).
Часть IV Талаская битва 129год от хиджры.
Глава I Камбар.
Глава II Казахстан 2030.

Дорогой современник! Я расскажу тебе занимательную историю моего рода, возможно и правдивую, но сразу хочу предупредить, что здесь больше вымысла и ироний, чем исторических фактов, о чём заявляю прямо, не желая прослыть лгуном.
В казахском варианте племя хаомаваргов названо камбар, этому причиной не только внешнее сходство двух терминов. Этноним хаомаварг этимологизируется как «варящий хаому» или «хаома-волк». Хаома напиток (вещество), использовавшееся скифами для получения измененного состояния сознания (ИСС), характерного, прежде всего, для шаманов. Имя Камбар этимологизировалось казахскими исследователями эпоса еще в советское время как «Қам-бөрі», т.е «Шаман-волк». Действительно, в фольклорном образе Камбара много черт, связанных с шаманством и музыкой, он представляет переходный тип между шаманом и воином. Казахский род уак считает Камбара своим первопредком, т.е. на каком-то этапе истории это имя могло являться этнонимом. Его древность подтверждается индийским эпосом «Ригведа», зафиксированным на рубеже 2-1 тыс. до н.э. В этом сборнике среди знаменитых героев даса упоминается Шамбара. По реконструкции С. Кондыбая извечные враги ариев – даса – являются прототюрками, а имя Шамбара может читаться в исходном варианте как Камбар (закономерность смены ш/с/к).
Но прежде чем начать, несколько слов о моём четвероногом друге, который вот уже две недели не разносит мой двор, не будит меня по утрам своей вознёй на ступеньках крыльца, не грызёт мои сапоги, когда выхожу на свежий воздух…. В моей книге ты занял бы достойное место…. Я всегда буду помнить, как ты встречал меня у калитки, все эти три первых месяца своей жизни. Сейчас я остался один на один с белыми листами бумаги, надо писать…, а за окном уже зима, выпал первый снег….

Часть I.
Глава I.
Великий шаман.

Кутейба ибн Муслим, наместник Хорасана осадил и взял Балх. Это произошло в правление лучезарного Согэ-хана, сына вождя сары-тюркешей Уш-елыка, из рода Ашина. А следом явилась новая звезда, неведомая и незваная гостья в Великом кочевье, затмившая собой Железный Казык, смутившая слабых, а в сильных поселив дух неповиновения. Так началась смута и народ перестал чтить своих вождей, а дети своих родителей, и выпали «десять стрел» из колчана Повелителя тюрков, и в то время как дулу остались верны престолу, нушиби возжелав стать выше остальных племён и родов поставил над собой хаханом Чжена, брата покойного кагана Уш-елыка, родного дядю нынешнего Правителя. И тогда Согэ-хан предал огню и мечу роды дулу, а изменник Чжен бежал от праведного гнева дулу к кок-тюркам, чтобы склонить голову к стремени могущественного Капаган-хакана. В одну из ночей, Кучулук, сын и наследник хакана, совершил набег с печенегами на летнюю ставку Согэ-хана, но был отбит и бежал на Итиль, к хазарам. Не успела улечься пыль под копытами коней беглеца, пришёл караван купцов-согдов, побывавший за Великой Стеной, у табгачей в Чаньани, где они разминулись с Эрен-Улугом, послом кыргызского манапа Барс-бека направляющегося с дарами ко двору Сына Неба. Купцы при тайной встрече с Согэ-ханом, сообщили ему, что Барс-бек самовольно принял титул кагана и собрал восемь туменов войска в своих кочевьях, с которыми покорил динлинов, а затем перебил послов Капаган-хана посланных к нему, чтобы напомнить ему, что он всего лишь табунщик рода Ашина.
Эта весть всколыхнула всю степь: во все концы хаканата помчались гонцы, предупреждая аулы о возможном набеге киргизов. В горах и на равнине горели сторожевые костры, а при ставке хакана, Зороастрийские маги в остроконечных колпаках со звёздами, изгнанные из Исфагана ревнителем новой веры Кутейбой ибн Муслимом, искали в древних глиняных таблицах упоминание или предсказание о таинственной звезде. Свет этой далёкой звезды посеял страх. С нею связывали появление чужеземцев в степи, рассказывающих о человеке по имени Мохамед, вышедшем из глубин пустыни, где даже воздух дымится, а вода кипит в редких источниках. Змея измены вползала вместе с пришельцами в шатры степной знати. Беки избегали пристального взгляда Повелителя. Ропот черни, незаметно перерастал в бунт. Хазары пасли свои табуны на землях хаканата. И хакан призвал, к себе, Великого шамана Шамси, из рода уак: надвигались события, исход которых решал судьбу хаканата.
В конце месяца Наурыз, после долгой зимы, когда сошёл последний снег, в урочище Буланте явился шаман Шамси, совершить камлание, чтобы испросить у Тенгри дальнейшие тайные пути кочевий, которые помогут сохранить род Ашина от опасностей, грозящих от подступающих с разных концов врагов. Услышав эту весть, вся степь снялась в один день и в три конных перехода оказалась в означенном месте. Собрались степные роды Великого союза племён на военный совет, где предстояло решить не только обычные вопросы направления летних и осенних кочевий. Но главный вопрос — это союз с Согдианой и совместный отпор наместнику Хорасана, Кутейбе, поднявшего свой меч на шанырак тюрков. Западный Каганат вступал в полосу долгого и тяжёлого противоборства с новой угрозой исходящей из глубин бескрайних пустынь. За всю долгую историю Хаганата, впервые приходилось защищаться, созывать ополчение, где стар и млад, опоясались мечами, чтобы враг не осквернил могилы предков, не надругался над верой отцов. И сегодня, первые среди первых, заседали в белом шатре кагана, решая вопросы будущего страны тюрков. Но прежде чем скажут своё слово беки, предстояло по обычаю предков камлание.
Войлочный народ ждал повеления Тенгри из уст очередного избранника Неба, тревожась за будущее, за детей, скот, традиции и обычаи прадедов, которых держалась основная масса простого люда, в отличие от родовых старшин меняющим своих богов по собственной воле или по воле сильного.
На вольном весеннем ветре волновались голубые знамёна Левого и Правого крыла тюркской конницы, взяв в живое, трепещущее кольцо искусственный холм, где под балдахином, воссел на троне Повелитель Востока и Запада. Войны личной охраны расположились по сторонам холма на конях, обнажив мечи. Беки, потеснив чернь, устроились поблизости от ставки хакана, пользуясь своим наследственным правом, находиться в седле в присутствии Повелителя. Женщины в белых кемишеках скромно устроились в стороне, у редких кустов шиповника, где кое-где на ветвях торчали сморщенные прошлогодние ягоды. Мальчишки, не обращая внимания на шикание старших, носились вдоль и поперёк урочища, ловко ускользая от ногаек спесивых властителей из худородной знати. Изредка, то тут, то там, в многотысячной толпе простого люда, мелькали высокие шапки дервишей-шпионов покрытых пылью и грязью дорог Хорасана и Аравии, Согдианы и Византии. Народ волновался в ожидание начала камлания. Только двоих из всей многотысячной толпы, не волновало холодная сталь дамасских мечей: Акбала, токал старика Шамси, против своей воли выданная замуж, сегодня впервые встретилась с бывшим женихом Жерынче. Молодые люди скрылись от глаз злоречивой байбище в берёзовой колке, где только начала зарождаться жизнь после долгой зимы. Лик Тенгри насупился, Умай-апа из сострадания к несчастным укрыла их от посторонних глаз, лёгким облачком тумана, устремившегося к набежавшей на солнце грозовой туче. Грянул гром, ударил в священный бубен Великий шаман. И сотни тысяч кибиток приминая прошлогодний ковыль, образовали огромный круг. На середину вышел в шкуре медведя Великий шаман Шамси, чтобы говорить с самим Тенгри, создателем огня и воды, Белого Волка и его потомков, живущих ныне в войлочных жилищах. Наступила тишина, умолкли птица и зверь, а за Великой Стеной Сын Неба застыл в своём дворце, ожидая конца камлания. Сегодня решалась судьба тюркских племён, пасть им от дамасской стали или от железных стрел танцев, выпущенных из самострелов поражающих сразу три ряда воинов. Род, некогда выведенный вождём Ашина из пещер Тянь-Шаня и вознесённый высоко над другими племенами Десяти стрел Бумын-хаканом, ждал ответа, и с тоской вглядывался в сумрачное небо, но всё напрасно: грозовые облака закрыли лик Тенгри.
День был ненастный: старики кутались в одеяния из плохо обработанных звериных шкур, прицепив поверх них на гнилых поясах украшенных металлическими бляхами, с изображением фигурок зверей и растительным орнаментом, как свидетельство того, что они свободные кара-будун — тупые заржавленные мечи. Каждый мужчина способный носить оружие, ставший на целую голову выше колеса кибитки, явился вооружённым. Батыры родов ревниво считали и снова пересчитывали мечи, свои и чужие. Количество мечей утверждало силу и авторитет родов, и её вождей на Совете, и при дележе военной добычи, и распределения пастбищ. Только женщины и дети выпадали из учёта и поэтому держались особняком, лишённые права голоса, как и сегодня молча теснясь к краю круга.
Пошёл дождь. Ветер задувал струи воды под балдахин, Повелитель тюрков, зябко поёжившись, сделал знак беку личной охраны, чтобы поторопил шамана. За прошедшие два столетия правления над народом войлочных домов, прямые потомки Ашина, поднялись так высоко над людьми, что считали себя равными Тенгри, и нередко вмешивались в предначертание небес. И к центру круга, вздымая высоко над головой бунчук Великого хакана, направился «голос» Повелителя.
Ветер гулял над голой, безлесной равниной сметая прошлогодний сор вместе с остатками снега. Тысячи глаз были устремлены в центр круга, где шаман беседовал с Тенгри. Духи Земли и Воды, при этом незримо присутствовали среди смертных, подслушивая их тайные мысли, о чём затем доносили посреднику Неба. Ветер усилился, тучи раздвинулись, открыв лик Тенгри, пославшего своих вестников на землю. Это был знак. Великий шаман, потрясая священным бубном, закружился в круговом диком танце, а затем бросился на землю, растянувшись на весь рост. Толпа отшатнулась. Старики, не один десяток лет проведшие в походном седле, страшились колючих глаз всесильного шамана, боясь навлечь беспричинный гнев его на своих сородичей и на скот, дававший им кров и пропитание. Люди знали, что и прямые потомки Белого Волка, из рода Ашина, не решаются усомниться в силе шамана, в его власти над духами дня и ночи.
Вдруг раздался крик. Ужас объял душами простых пастухов. Шаман Шамси подскочил высоко в воздух и воздел руки к Небу, и откуда то из его бренной плоти, где обитала душа, раздался голос, пугающий своей непонятно откуда взявшейся силой убеждения, что только он имеет право говорить с Тенгри, только он знает начало и конец каждого, и только он может вернуть к жизни ушедшего в Страну Духов. При последних словах внутриутробного голоса сверкнула молния и в небе прогремел гром.
Затем всё вдруг замерло, не стало слышно звука Священного бубна. Дождь усилился, под ногами хлюпала грязь. Посохом, очертив круг в воздухе, Посредник Повелителя духов остановился, бросив бубен к ногам: «Люди! Сегодня я заглянул в будущее – и, вскинув руки к небу, торопливо прошептал то, что должно было быть услышанным только Великим Духом: О Тенгри! Корабль уже в пути. Он там…» — и рухнул замертво.
Налетел ветер, унося последнее дыхание шамана к свинцовым облакам, за которыми скрывался лик Вечности. А на голой, сырой земле лежал труп, того, кто минуту назад внушал страх людям, повелевал Духами гор, лесов, воды, а теперь сам стал частью того непонятного, страшного, что внушало ужас в долгие ночи.
Никто не сдвинулся, никто не притронулся к мёртвому телу: и мёртвый, он вызывал в людях суеверный ужас. А между тем, день пришёл к своему завершению. Все разошлись и вместе с людьми, трусливо сбежали с поля и сородичи шамана. Всю ночь, посреди голой степи, пролежал одинокий труп старика, облепленный весенней грязью, а под самое утро, люди видели на одном из холмов, серую тень, бродившую по кругу, в центре которого лежало бездыханное тело Великого шамана. Они шептались между собой, что душа отделилась от тела, но не может отойти далеко от него, вот и ходит по кругу.
В каждой юрте, где не умолкал пир жизни и в тех, где гулял холодный ветер, где смерть встречали с облегчением, как избавление, где новорожденного встречали как лишний рот, всех волновали одни те же вопросы: «Кто там? Какой корабль в пути?»
Этого никто не узнает: старый шаман, завершив свой земной путь, продолжил беседу с Тенгри в кибитке Великого Кочевья.
Душа старика успокоилась на одинокой звезде, откуда с укором смотрела на собственный труп, лежавший на грязной затоптанной земле. Его давно растерзали бы дикие звери, если бы не преданный пёс Таймас, который возлёг возле бездыханного тела хозяина, уткнувшись носом в его неподвижные руки взрастившие и вскормившие этого огромного волкодава. А вокруг стояла немая тишина: всё живое прислушивалось к ночи, в ожидание продолжения разговора Вечного Неба и посредника. Напрасно. Прошлой ночью открылись врата другого мира…, проводить в который было священной обязанностью сородичей. Но страх и ненависть к старику жила в каждом человеке и не нашлось никого во всём кочевье, кто всплакнул бы, пролил скупую мужскую слезу. На всём белом свете, единственная слеза по нему, пролилась из глаз сурового четвероного друга. И душа Великого шамана Шамси ступила в отворённые двери сопровождаемая воем чёрного пса. С Земли не видно той звезды, где разбила свой шатёр бессмертная душа старика. Она, то приближается к Земле, то отдаляется, возвращаясь через каждые пятьдесят земных лет. Знают её на земле, как звезду Дагонов. Когда это происходит, душа Великого шамана возвращается на старые кочевья, чтобы помочь своим потомкам в тяжёлые годы джута или в дни решающие для рода Уак.
Вот так закончилась одна история, чтобы найти продолжение через тьму веков, а так как в моём романе границы времени размыты, мы легко и неожиданно переносимся из восьмого века в двадцатый, умоляю! следите за развитием сюжетной линий. Пусть никого не удивляет необычная композиция глав, где возможно я предупрежу о смене времени, где забуду – не судите. Ну, а теперь собственно и начинается моя история, чтобы также однажды закончиться, а затем её продолжит другой и так бесконечно, пока существуют на земле хоть один из рода уак.

Глава II
Блуждающая звезда.

Когда с таким трудом, упорно
Корабль я этот стихотворный
Своими создавал руками,
Его наполнив дураками,
То не имел, конечно, цели
Их всех купать в морской купели:
Скреб каждый собственное тело.
А впрочем, тут другое дело:
Мне в книгу некие болваны
(Они изрядно были пьяны)
Подсыпали своих стишков.
Но среди прочих дураков
Они, того не сознавая,
Под жарким солнцем изнывая,
На корабле уже и сами
Валялись все под парусами:
Я им заранее, на суше,
Ослиные наставил уши!

Себастиан Брант
Корабль дураков

Прошло несколько веков. Блуждающая звезда вновь вернулась к Земле, никем не встреченная: в Самарканде казнён фанатиками веры эмир Улугбек. Над Землёй поднимался кизячный дым костров, звавший шамана. Тенгри отпустил своего собеседника в родные степи. Встреча с родными кочевьями не принесла радости старику Шамси: по Земле прошёл смерч по имени Чингисхан. Кое-где только-только поднимался смятый копытами монгольских коней седой и древний как степь ковыль, чтобы в долине реки Чу наступила новая весна обновления и султан Джаныбек, кого потомки будут поминать Аз-Джаныбеком, собрал осиротевшие рода и племена. А нынешний владыка Дешт-кипчак, отвернулся от степи, уверовав в свою силу, стал спиной к востоку, в то время, когда враг крался коварной лисицей по буеракам и оврагам, чтобы затем броситься с волчьей яростью, на глинобитные стены Туркестана. Это будет. Старый шаман знал, но печать молчания, наложенная Великим Духом, не позволяла подняться на ступени мавзолея Ахмеда Ясави и остеречь соплеменников. Никто в этом городе не знал своей судьбы: кому суждено лечь на поле битвы, а кому с ярмом раба брести за Великую Стену. Полночь. Караульные на стенах города беспечно спали. Высоко над минаретами мечетей светила яркая звезда Дагонов, редкая гостья в этой части вселенной. Стояла тишина нарушаемая зурнами из дворца Абулхаира.
В ставке Абулхаир-хана праздновали победу над башкирами: кара-кипчак Кобланды-батыр вернулся с огромным полоном и надменный Абулхаир-хан потерял голову, при виде ясака. При дворе и на каждом углу Туркестана кричали глашатаи, что тяжёлая поступь лашкаров заставляет трепетать тимуридов в Самарканде, а в Сарайчике Золотоордынские ханы держат днём и ночью заводных коней для поспешного бегства. Горько было слышать подобные речи шаману Шамси, ибо знал он, что желая наказать Абулхаир-хана, бог лишил его разума. И вскоре, днём скрываясь среди холмов Жетысу к Туркестану подкралися жестокие и беспощадные калмыцкие тайши. Хвалённые лашкары побежали, ища спасения. Пройдя под позорным гнётом, правитель Белой орды стал данником калмыков, бросив на произвол судьбы роды Уак оказавшихся перед выбором, или полностью подчиниться извечному врагу, или оставить пастбища Кулынды. Враг был силён, а руки старика были всего лишь частью бесплотной тени, не способные удержать меч. И несчастный старик Шамси, покрыв голову пеплом, направил свои стопы в Нидерланды, бывшие владения герцогства Бургундского. Там, в одном северном городишке жил художник Иероним Босх, одолеваемый демонами, который сам того не ведая, был связан провидением тайными нитями с родом Уак.
Однажды вечером, когда он сидел за чистым холстом к нему постучался незнакомец, судя по одежде иноземец. Запоздалый гость представился доктором Фаустом из города Аугсбурга и здесь он, по поручению одного важного лица пожелавшего остаться инкогнито, чтобы заказать картину, где представлены были бы чем-то примечательные местные жители. Босху показалось странным предложение иноземца, но кошелёк, с золотыми монетами небрежно брошенный на стол заставил изменить решение в пользу гостя. И он пригласил его присесть поближе к горящему очагу и обсушиться, так как плащ незнакомца насквозь промок. Было холодно, шёл дождь, резкие порывы ветра врывались через неплотно прикрытые ставни, напоминая о поздней осени. Но горячий кофе и кислое вино нынешнего урожая виноградников заставили на время забыть о погоде и об истинной причине визита. Говорили о новом изобретений Иоганна Гутенберга, о Ганзейском союзе городов, о султане Баязете Стремительном и торговых путях на Восток. За тёплой беседой не заметили, как проскочило время. Догорала свеча. Хозяин, извинившись перед гостем, поднялся, чтобы сменить свечу. Когда гостеприимный хозяин вернулся на своё место, сразу перешли к делу, из-за которого состоялся визит нового знакомого. Обсудили сюжет, название и условия сделки, придя к обоюдному соглашению, после чего заказчик ушёл в тёмную ночь, оставив адрес, куда нужно было переслать уже готовую картину. Когда закрылась дверь за странным посетителем, художник присев у горящего очага и призадумался, наблюдая за игрой теней отбрасываемых предметами нехитрого скарба на каменной стене своего жилища. Его беспокоил сам сюжет картины, от которого несло удушающим дымом костра инквизиций. Купцы, крестьяне, простые горожане — куда ни шло…, но присутствие в ней духовных лиц с красными ягодами – это прямой путь в сырые подвалы святых отцов. Да и само, название картины – «Корабль дураков», мог вызвать неудовольствие городского муниципалитета. Было страшно, но желание «плюнуть в кашу» епископа пересилило.
В начале зимы Босх отправил опасный заказ странного ночного гостя в город Гамбург согласно договорённости. Избавившись от картины он с облегчением вздохнул. На улице зима, стужа, а на душе у старого художника становится тепло, при воспоминаний о только что законченном труде. Он чувствовал, что это самая значительная вещь, из всего написанного им, до этого. Всё это время, когда он работал над картиной, его не покидало чувство, что рукой его двигало само божественное провидение. Это был прорыв, даже страх перед Святой инквизицией отступил на второй план, и всё существо художника заполнило радость творческого удовлетворения. Работа завершена, картина отправлена, а с нею отправилась в путь часть души художника и часть горожан, которые и не подозревали о своём долгом путешествий в бессмертие. Шутка, которую сыграл со своими соседями старый художник, имела продолжение, о чём он не знал и никогда не узнает. Только одинокая звёздочка, заглянувшая в окна метра, могла многое поведать, но художник уже спал.
Сменялись времена года. Растаял снег. Весну сменило лето. А там за осенью пришла зима. Так прошёл год. За ним, другой, третий…. Закончилась Столетняя война. Корабли Колумба пересекли океан. На костре инквизиций сожгли Джордано Бруно, человек впервые пожертвовал собой ради отвлечённых идей. В людях пошатнулась вера в божественное происхождение власти меньшинства, когда развеяли пепел от костра Савоноролы. Мартин Лютер прибил к дверям кирхи семнадцать тезисов. Печатный станок Иоганна Гутенберга шагнул далеко на Восток, в страну, зажатую между Литвой и татарами: на свет явился «Апостол». Томмазо Компанелло создал «Город солнца». А на бескрайних просторах южных и северных морей появились корабли-призраки. Море оказалось не таким пустынным, как представлялось ранее капитанам Генриха-мореплавателя. Был ещё один корабль, снаряжённый старым художником и пущенный им в долгое плавание во времени, о нём вспомнили, когда кости художника давно покоились в земле, под безвестным надгробным камнем. «Корабль дураков» продолжал своё самостоятельное плавание, уже без своего капитана. Когда наступала зима, монах и монахиня, сойдя с корабля, стучались в двери музеев мира, где находили достойный приём. Однажды на пути к месту своего путешествия, обозначенного на старых русских мореходных картах, как «Кудыкины горы», они встретились с янки, возвращавшимся от двора короля Артура. Тут и вмешался случай и государственный интерес одной державы, а также лысая голова последнего генсека. Парни из Ленгли разработали собственный тайный маршрут корабля, взяв на вооружение творческую идею гениального художника раннего Возрождения. Корабль в ходе некоторых переделок принял очертание обычного железнодорожного вагона под №13, но, не изменив своей сущности. Поставленный на рельсы Советских железных дорог, появлялся как призрак, в разных концах страны, всюду сея брожение и смуту в сознание граждан. Кому довелось быть пассажиром этого вагона, бредил солнечными пляжами Майями-бич, маленькими кафе Монматра и в результате, шумные стройки социализма не могли заполучить их, хвативших разлагающего воздуха Запада. В жизни одного моего знакомого, этот вагон сыграл особую роль, следствием чего явились эти записки, записанные со слов очевидца и участника невероятных событий. Мной ничего не выдумано и не добавлено, в свидетели чего призываю своего учителя Толеубека Мухамедиевича, или начальника отдела Внутренней политики городского акимата Салтыбаева Айтказы. Ниже приведены эти записки о похождениях блудного сына нашей эпохи послеперестроичного периода.

Глава III
Корабль дураков.

В один майский день 1991 года, из дверей горвоенкомата Семипалатинска, что по улице Валиханова, с воинским предписанием в кармане мятого пиджака вышел человек, которого следуя семейным традициям моего рода, назовём Торежаном, что не противоречит характеру и целям этого повествования. Сегодня ему следовало отбыть в часть. Поезд уже стоял под парами, к нему был прицеплен вагон под №13, где ему предстояло совершить необычное путешествие в Москву. Простившись с родными, с друзьями и прочими собутыльниками, он собрался на вокзал. В ожидание автобуса, он озирал улицы и скверы города, стремясь захватить как можно больше впечатлений об окружающем, таким знакомым, и таким необычным в этот день. Всё удивляло и трогало, даже воробышек вызывал жалость и умиление. Продлевая последние минуты пребывания среди привычной обстановки он пропустил несколько автобусов. Ему было грустно оставлять город, где на каждом шагу можно было встретить следы собственного пребывания в виде рунических знаков, как послание потомкам, но по ошибке полученные другим адресатом из ЖКХ. Город не хотел расставаться со своим выдающимся гражданином, вызывая у последнего запоздалое раскаяние в скоропалительном решении вопроса. Как автор этих записок, я мог бы внести некоторые изменения в сюжет, видя, как мучается мой герой. Но как всегда, вмешались государственные интересы двух держав. Одна, не могла защитить свои границы без моего протеже, другая — стремилась подорвать обороноспособность первой, морально разложив именитого война, ещё на подступах к доверенному ему участку обороны. Что и было предпринято по отношению к нашему земляку коварными представителями империалистической разведки в злополучном вагоне, где закончилась моя власть, и всем завладел случай, и интересы высокой политики. Решение было принято на самом высоком уровне, гораздо выше Кремля или Белого дома. История об этом умалчивает, только слухи, что не обошлось без потусторонних сил, к которым прибегли обе стороны. Они же грозили развалить сюжетную линию романа, и судьба мира, легла тяжёлым грузом на мои плечи. Стремясь поскорее сбыть эту ношу, остановил автобус. Торежан в нерешительности топтался у входа, пришлось силой затолкать его туда на десятой странице повествования, видя смятение и страх на лице нашего степняка, чему причиной были сновидения, которые преследовали парня последние дни. Как только он закрывал глаза, раздавались удары там-тама и какие-то люди в масках и в страусинных перьях кружились в диком первобытном танце, воздевая руки к ночному небу. Откуда-то из глубины недремлющего подсознания до него доходили неизвестные дотоле сведения о племени догонов обитавших где-то на юго-западе Судана, у самых истоков Нила и об их далёкой звезде, что являлась к Земле, через каждые пятьдесят лет. Днём при звуках ударных инструментов им овладевало непонятное беспокойство, ночные фантастические видения преследовали его, он старался заткнуть уши, но перед глазами стояли как наяву, маски на которых были изображена звезда и люди в скафандрах. Этот мистический праздник продолжался каждую ночь, только под утро звуки там-тама затихали, Торежан успокаивался: люди в масках исчезали из его снов, оставляя после себя запах тропических плодов и масел.
Уже на перроне вокзала, закончилась моя власть, о чём недвусмысленно напомнила проводница Маруся, ткнув волосатым кулаком в нос. Здесь я впервые стал свидетелем бунта героев произведения, о котором предупреждали заумные книжки по литературоведению. Смирился, и решил про себя: «Главное не потерять «нить Ариадны» ведущую к цели, среди лабиринтов сознания». Тогда мне пришлось отступить, признавая дикую тупую силу в горе мяса, представляющую собой Марусю, а для пассажиров являющейся отныне властью на отдельно взятой территорий именуемым на языке юристов субъектом Федераций или тринадцатым вагоном. Её глаза говорили не оставляя и тени сомнения: «Анархии не допустим!»- и Торежан покорно вошёл в вагон.
В вагоне ждала его приятная неожиданность в лице проводницы Людмилы, полной противоположности своей товарки. Ум и красота, французская косметика и цитаты из «Общественного договора», свободное владение тремя иностранными языками – вот что собой представляла она. Мужчины посходили с ума. Каждый стремился чем-то выделиться и заслужить её улыбку, как поощрение к знакомству. Её встречали и провожали, ревниво оберегая тонкий девичий стан, от нескромных взглядов. Чуть позже, когда вагончик стронулся, и все пассажиры заняли свои места, мужчины распустили свои перья, демонстрируя кто силу, интеллект и другие таланты. Были и такие, кто вежливо и ненавязчиво знакомил проходящих дам со своими пятками двухнедельной свежести. Торежан, было, выставил напоказ, свои жиденькие бицепсы, но когда сидящий напротив старик перемолол своими вставными челюстями огромадную кость, упал духом. А, старушка сего монстра стоматологии, с презрением оглядела кобенящихся участников конкурса «А ну-ка парни!» и сплюнула через левое плечо. Но бог наказал «Железную мясорубку» за гордыню.
Вся мужская половина вагона злорадствовала, кто открыто — кто тайно, когда стальные челюсти захлопнулись и никак не разжимались, а дебютант конкурса выл, пуская слюни от голода, смотря на докторскую колбасу.
К чему могла бы привести такая соревновательность, я умолчу, чтобы не обидеть остальную женскую половину вагона. Слава богу! Кроме этих бездельников были в вагоне серьёзные люди, оппозиционно настроенные к последнему генсеку, защитники виноградников Грузии, которые провели культурно-массовые мероприятия среди населения и пополнили свои ряды. Народ потянулся. Ругали власть, злополучный указ, травили анекдоты. Когда политическая обстановка накалилась, народ вылез в проходы, перекрыв своими телами пути к жизненноважным объектам. Заговорили на ненормативной лексике не только привычные слесаря и сантехники ЖКХ, но и кандитаты наук, познавая на практике всю глубину и роскошь русского языка. Это было только начало…, но обо всём по порядку.
Итак, вагончик стронулся, Торежан заняв удобную позицию, проедал колени соседки по купе Маргариты, а вокруг: пили, ели, читали романы Эдуарда Лимонова. В воздухе стоял запах перегара, гаванских сигар, дорогих духов, и попахивало политическими дебатами. Один из товарищей требовал перемен в Гондурасе. Его слушали, стаскивали с третьей полки, пытались заглушить крамольные речи подушкой. А ночью «поджигатель мирового пожара революций» вывалился на ходу из вагона, не без помощи пассажиров.
Преждевременная высадка политического десанта в горах Алтая не изменила бедного ассортимента в продовольственных магазинах. А между тем, противостояние генсека и инсургентов затянулось далеко за полночь. Торежану временами казалось, что в вагон пробрались из таёжного леса лешие, ведьмы, серый волк и Иван-царевич, а ведро разрослось до размеров ступы, а у старухи напротив, полезли седые космы из-под платка, хищно заострился нос, сверкнул во рту клыкастый зуб. Чтобы отвлечься, он уставился в тёмные окна, а среди дикого леса зловеще светятся огни одиноко стоящей сторожки. Торежану плохо. Пошёл, пошатываясь в туалет. Закрыто: там заперлись множитель с сомножителем. Стучал, ломился в дверь, дальше ничего не помнит.
Очнулся утром на нижней полке. Страшно глаза открыть: засмеют. Одно хорошо, что уже Новосибирск: там перерегистрация воинского требования, старик со старухой сходят, а с ними и девушка. Все потихоньку собираются. Проводница предлагает чаю. Молоденькая соседка стыдливо прикрывает краем платья синяки на ногах. Старик одобрительно хлопнул по плечу: «Свой парень!» А старушка, вспомнила художества своего старика, заключив с всёпрощающей улыбкой: «С кем не бывает». Только Маруся-проводница не даёт проходу, стараясь зажать его своим внушительным бампером в проходе, предлагая себя со всем бесстыдством здоровой, оголодавшей самки: «Хочешь меня? Вчера был посмелее…». Выручил старик, предвидя близкий и бесславный конец неудавшегося героя-любовника.
Прибытие «шайтан-арбы» на станцию Новосибирск положило конец самобичеванию. Торопясь на встречу с новыми приключениями, Торежан вывалился на железнодорожный перрон, как мешок вчерашних отходов. Избегая тех, кто был свидетелем ночных подвигов, прокрался к воинской кассе как тать, как котяра успевший насолить хозяевам. Сунул голову в окошко кассы и вместе со словами выдавил из себя специфические запахи вчерашнего меню. Кассирша это оценила, но не разделила радости чужого застолья. Поморщилась, поискала глазами военный патруль, потом успокоилась, обрызгала себя духами и заодно его помятую физиономию и туда же швырнула перерегистрированное воинское требование: «Пить надо меньше. Следующий!»
На обратном пути к тринадцатому вагону, он заплутал среди множества составов, как вдруг его хватают под руки два мордоворота в чёрных костюмах и в тёмных очках, и ничего не говоря, волокут через подземный переход. Опомнился уже в своём вагоне, когда он, дёрнувшись, стронулся с места.
Поезд Владивосток-Москва, к которому прицепили «ковчег», с удесятерённой электричеством силой поволок его из старого Новониколаевска, как будто спеша продолжить этот фантастический рейс.
Новые соседи, люди трезвые: молодая женщина с шестилетней дочкой, пожилой дядька с «героем соц. труда» на пиджаке — все люди мирные. Надеяться, что они выкинуть какие-либо фортеля не приходится и Торежан принялся считать столбы вдоль железнодорожного полотна. Скука смертная.
К вечеру его потянуло на чтение классиков. Петрович, так звали «стахановца», неодобрительно отозвался об Александре Исаевиче Солженицыне: «Я бы этих писак, послал кукурузу сажать в Колымских степях». Слово за слово — возник идеологический спор. Где-то уже под Омском, Торежан не заметил, как заснул во время обсуждения романа «Матрёнин двор». Словно через проходной двор, один за другим проходят тесным купе советские диссиденты: Борис Буковский, Иосиф Бродский, Виктор Некрасов, Александр Зацепин, Савелий Крамаров, Эдуард Лимонов, Рудольф Нуриев….
Дальше, и вовсе непонятное: Петрович грозит своей мозолистой рабочей рукой и гонится за ним в диком поле и кричит: «Ну, Мамай! Погоди!» Затем всё перемешалось: сны, сменяются снами, и каждый страшней предыдущего. Времена киевского князя Владимира Мономаха и его отношений с половецкими ханами промелькнули как кадры черно-белого кино. Следующий, кадр-перебивка: голубое небо и белоснежные облака. И вот, комната подвального помещения, в углу на табуретке сидит он, Торежан. Открываются железные двери и на него неумолимо надвигается Петрович в форме сотрудника НКВД тридцатых годов. Вдруг, в полной тишине прозвучал голос Торежана: «Вы не можете и представить себе, что слово писателя способно растопить ледники на Памире. Роман «Архипелаг Гулаг» сделал в социалистической системе такую огромную брешь, какой позавидовали бы немецкие танкисты: Гудериан, Гот, Гёпнер, Клейст». Некто, без лица, присутствовавший там же, взорвался: «Сволочи! Демократию развели. Всех танкистов к стенке!» И давай крыть матом всех явных и тайных врагов народа, особенно танкистов. Торежан вжал голову в плечи, ожидая удара. Одно лишь успокаивает его, что об артиллеристах речи пока нет, пытается ругать танкистов, уверяет, что он артиллерист, клянётся жизнью главкома артиллерий. И чтобы никаких сомнений на счёт него не осталось, отдаёт крамольную книгу Солженицына Петровичу. Открывается окно купе, куда выбросили Солженицына (между прочим, артиллериста!) «вперёд ногами». Петрович огляделся: кого бы ещё выбросить? Увидев Торежана, хватает и тащит к окну. Торежан упирается, кричит от страха, цепляется за партийное прошлое деда, но тому не до него, он идёт в свою последнюю контратаку вместе со штрафным батальоном. Торежан хватается за полы солдатской шинели деда, его оттаскивают, бросают в яму — летит!
Треск! Грохот! Из глаз сыплются искры, выбитые разнополюсными частями столешницы, и с него соскочили тени прошлого и настоящего. Окончательно проснувшись, взглянул в зеркало и процедил сквозь уцелевшие зубы: «Мудак!» Между тем, Петрович суетится, пытается приложить холодное к его глазам, завёдшим такое сомнительное знакомство с деревом. Несмотря на боль, Торежан находит силы пошутить над собой: «Вот, познакомился с деревом через Александра Исаевича Солженицыны. Никогда не думал, что большой писатель может быть таким скучным занудой. А после падения с полки, я начинаю сомневаться в просветительских задачах книги: иное сочинение, если вдарить, как следует, по темечку, отшибёт последние мозги. Сигуранца проклятая и здесь меня достала!»
Петрович советует не связываться с агентами Сигуранцы, пожалеть свою головку: «Все они, оттуда…» — и ткнул указательным пальцем в стенку соседнего купе. Против соседей Торежан ничего не имел, его другое заботит: про головку напомнили вовремя. Сказавшись, что ранке на затылке срочно требуется спиртовая примочка, вышел.
День шёл к закату. В соседнем купе подобралась подходящая компания: фокусник-лилипут напоминающий обликом Тулуз-Лотрека с чёрным цилиндром, лежащим на столике, и продавец орденов и прочей нумизматики, который перед этим предлагал купить Золотую звезду героя Советского союза. Подсел к ним «третьим». «Хотаббыч» предложил на выбор: «Виски, бренди, коньяк?» Остановились на виски. И лилипут, закатив глаза к потолку, подкинул цилиндр со стола в воздух: «Аля оп! Виски!» Ахнули: на столике сверкало сургучом и этикетками настоящее шотландское виски. Огнём ожгло гортань, Торежан всё равно, твердит: «Не верю!» Цилиндр в воздух, а там — белый кролик! С розовым носом и розовыми веками. В передних лапах у него огрызок морковки, который он с довольным видом жуёт. На спине у него синими чернилами чётко написана цифра 8. Ахнули! Спугнули трусишку. Кинулись его ловить. Поймали косого, держат за ноги, а нумизмат душит. Душили, душили, а ушастик, визжит, лягается сволочь, не понимает исторического момента. Содрали шкуру и к проводнице Марусе с просьбой. Сварили кролика целиком, в баке, вместе с чаем. Пригласили Марусю-проводницу, только вот в купе она не влазит: толста очень, пудов на десять будет, пришлось ей сесть в проходе — заняла всё пространство. Выпили за железнодорожный транспорт, за Кагановича, а «нумизмат» Серёга подливает и приговаривает: «Всё нормалёк!» Подряд по «двести» и Маруся расслабилась, лезет ко всем с телячьими нежностями, блузка на груди расстегнулась, а она полупьяно шепчет, оглядываясь назад: «Вы мировые парни! Но Людка, моя напарница – стерва! Всё пишет что-то…, а куда не знаю. Ходют тут к ней, мужики, во всём чёрном, как на похоронах». Затем она всхлипнула, погрозила кулаком в сторону купе проводников: «Я тебя! Сука! Всех мужиков увела» — залпом опрокинула стакан и успокоилась, свесив два огромных полушария по обе стороны откидного стула.
Серёга, подмигнув нам, вытащил безмен, и взвесил каждую в отдельности, обнажённые груди Маруси. «По полпуда, не меньше…» — сделал в конце заключение эксперт по женской плоти. Решили поставить на них свои автографы. Первый иллюзионист расписался: «Здесь был Петя». Затем мы. Подтянулись и другие пассажиры. Мужики стали в очередь, а женская половина плюётся, игнорирует общественное дело, показывает свою классовую несознательность. Расписали всю грудь, как скалы вдоль железной дороги. «Я тебя люблю Таня» — вписал один студент-очкарик. Солдаты-дембеля: «Мы из Вологды». Отличился и один дед-фронтовик, выкинул клич будёновцев: «Даёшь Марусю!». Ну и я не остался в долгу: «Спартак чемпион!» — и тут же получил в глаз от болельщиков «Динамо». Но я не в обиде, так как футболом не интересуюсь и никогда фанатом команды «Спартак» не был.
А дальше, как обычно, всё больше впадали в животное состояние: «Хотаббыч» стал прикладываться сначала к бутылке, а затем перешёл к грудям Маруси, кролика и виски прикончили без его участия. Потом и Марусю разыграли в карты, и «Хотаббыч» потащил Марусю в общественный туалет, за этим самым, с трудом запихал её туда, а сам уже не влез – тесновато, так и торчал в тамбуре до утра, со спущенными портками.
О дальнейших подвигах собутыльников, узнали на следующий день из «армянского радио». Туман в голове, не помнят, как Торежан выплеснул на перрон Свердловского вокзала, излишки пира, слышали только свисток милиционера и отборную ругань дворника. Спасло от вытрезвилки движение состава.
Проснувшись утром возле своей соседки, Торежан выглянул в окно: поезд, натружено надрываясь преодолевал Средне-Уральский горный хребет. Извинившись за ночное, он собрался к вчерашним приятелям, как вдруг раздались отчаянные крики больных, проклинающих свою простату и тех, кто её выдумал. И первое, что пришло ему в голову: «Маруся?» И он выскочил из купе и бегом в конец вагона: там трезвая мужская половина, под крики и ругань женской половины общества вытягивают из туалета застрявшую ещё ночью секс-бомбу железных дорог. Бесполезное дело! Рыхлое, бесформенное тело, безнадёжно застряло в металлической коробке.
Устроили срочное совещание, прямо на месте события. «Надо звать слесарей» — предлагают представители науки. «Медицину!» — кричат слесаря и сантехники. Сошлись на ветеринаре. Пришёл коновал, из шестого купе, осмотрел Марусю и сделал заключение: «Тушу следует разделать и вынуть по частям». Все согласны, только Маруся пошла против коллектива: воздержалась.
Волнение нарастало. Больные простатой требовали принятия срочных мер. Поступило предложение от сторонников радикальных мер: вырезать ей аппендицит. Все склонялись к этому, Марусю взялись уговорить, те, у кого аппендицит уже вырезали. Но нас подавил своим авторитетом кошачий доктор: «Это не решит проблемы. Нужно созвать консилиум». Все были «за». В его состав вошли авторитетные по своим областям знаний товарищи: слесарь-сантехник ЖКХ, стоматолог, рубщик-мясник из Мосторга, прапорщик-сапёр, археолог, член-коррепондент академий наук и конечно ветеринар, единогласно избранный председателем сего научного форума. После осмотра места происшествия, члены комиссий вынесли решение, что Маруся представляет собой серьёзную экологическую проблему века. Каждый член консилиума выступил со своим предложением. Слесарь-сантехник предложил вырезать стенку и вырвать дверь. Стоматолог – поставить ей зубы. Мясник вызвался разрубить её на части: «окорок, грудину отдельно». Военспец пнул Марусю в самый центр мягкой проблемы: «Взорвать к чёртовой к матери!» Археолог позволил себе не согласиться с милитаристом: «Нужно оставить, что-то и науке» — и закрыл своим телом русский «курган», обнаруженный членом экспедиций Академий наук в отхожем месте, где ранее не наблюдалось остатков слоёв древней Андроновской культуры.
Народ также не остался в стороне, все кричали со всех сторон, что нужно сократить Марусю до оптимальных размеров: «вырезать ей аппендикс, одну почку, семь метров кишков и то место, каким обычно думает большинство женщин». С этим согласился наш уважаемый председатель и, взяв скальпель, подступил к центру чаяний исстрадавшегося населения. Мужчины отвернулись не в силах смотреть на этот акт вандализма. Все ждали, что вот-вот скальпель проникнет в самую суть проблемы. Если бы не Маруся, то ходили бы мы до самой Москвы в тамбур по нужде, так как наука оказалась бессильной. Тёмные силы, мешающие прогрессу, вселились в Марусю и двинули по науке этим самым местом (ну вы меня понимаете) и она вылетела в окно вагона, сверкнув в воздухе скальпелем. Дверь слетела с петель, женщины бегут в панике, одна старуха поспешно крестится и поминает всех Святых угодников, готовясь встретить всадников Апокалипсиса.
Только вмешательство местных властей остановило хаос и анархию. Ими принимаются карательные меры против устроителей беспорядка: Марусю сажают на голодный паёк и объявляют «сухой закон» на данной территориальной единице субъекта федерации.
«Науку» вскоре выловили наши органы, приняли за серийного убийцу-маньяка. Осудили и приговорили к высшей мере социальной защиты. А нейтральная территория, доступная для всех по международным соглашениям, независимо от расы и пола, гарантированная конституцией страны и где, каждый свободомыслящий гражданин мог распевать «Интернационал» в любое время суток — осталася без двери! Обратились с петицией к местным властям. Начальство, представляющее Советскую власть на электропоезде, устыдило нас: «Стыдно товарищи! Прочтите передовицу в «Правде». Партия проводит «политику открытых дверей» с Западом. Нужна прозрачность во всём! Довольно тайн «Мадридского двора»! А вы! двери!»
Общее собрание постановило: «Мы за открытый диалог с Западом. Двери – это мещанство, пережиток царизма. Советскому человеку открыты все дороги!» Все были довольны. Не нужно было стучать в дверь и торопить кого-то. Мужчины и женщины вели открытый диалог с очередным товарищем восседающем на унитазе: «Товарищ! Вы скоро?» — «Товарищи! Войдите в моё положение, у меня пищевое отравление. Пардон! Газы! Я не могу работать в такой обстановке!» Идиллия! Адам и Ева до изгнания из Рая! Вот, что значит «политика открытых дверей»! О чём и говорил с населением вагона представитель ЦК, и в конце, рубанув воздух рукой, завершил свою речь: «ЦК партий конца света не допустит!»
Апокалипсис в вагоне не наступил не получив одобрения ЦК, «политика открытых дверей» на бледного коня не распространялась, а чёрным цилиндром фокусника завладели дети. Вследствие чего: по вагону бегали кролики, ползали разные хладнокровные гады, блеяла в купе самая настоящая коза, а в проходе стоял верблюд…. Приняли меры: цилиндр закрыли под замок, чтобы оттуда не повылазили чёрные духи Квинта. Это, несмотря на просьбу одного молодого человека пожелавшего заполучить Галатею. Старуха, будущий свидетель Апокалипсиса, запротестовала: «Щас! Не хватало нам здесь, ещё одной потаскушки». Прочие женщины разобиделись, поскидали платья, демонстрируя свои прелести, отчего у верблюда вопреки природе наступил брачный период. Мужчины, кому посчастливилось обзавестись рогами во времена всеобщего дефицита, старались пнуть его по этому самому месту, откуда пошли верблюды, с которыми всё ясно и не надо ничего доказывать. Зелёные возмутились и объявили голодовку, в знак протеста. Но постепенно, сообща, всё же навели порядок в вагоне: кроликов сожрали православные (зелёные отказались участвовать в акции, но пообедали крольчатиной с удовольствием, а в знак протеста, теперь уже к собственному желудку, разделись до гола), змей и лягушек умял китаец Ли, а Торежану как единственному мусульманину достался верблюд. Китаец быстро справился со своей задачей, свидетелем чего был весь вагон. Заодно он съел кота начальника поезда, соорудив экзотическое блюдо «Хулун-цинтан», что в переводе означает «встреча дракона с тигром». Для этого блюда и необходимо было мясо кота и змеи, с чем пришлось согласиться поездному начальнику. Наш миллиардный, насытившись котом, не пожелал на этом остановиться, но женщины положили конец, его кулинарным пристрастиям не позволив тронуть ни одного поездного таракана.
С верблюдом пришлось изрядно намучиться, но на одном перегоне, Торежан выставил его из вагона прямо в лес, вызвав необдуманным поступком волну беспорядков на улицах Багдада перед Советским посольством. Его мучения с верблюдом – ничто, по сравнению тем, что выпало на долю русского народа в последующие годы.
Поезд не успел ещё прийти в Москву, а в научных кругах переполох: верблюда видели в Вятских лесах. Решили, что это какой-то природный феномен. Российская Академия наук организовала несколько экспедиций для изучения вятской породы верблюдов: арабский мир требовал научно обоснованных доказательств, что это верблюд. Возникли различные фонды и общества любителей лесных верблюдов. Была созвана в Москве Международная научная конференция, в которой приняли участие верблюдологи из арабских стран, Средней Азии, Монголии и Турции. Один видный московский верблюдолог сообщил на этом форуме об открытие НИИ Верблюдологии. В тот день, во многих роддомах России, новорождённых мальчиков нарекли популярным именем — Верблюд. Отсюда пошли Верблюдовы, Верблюдины, Верблюдкины, как и Ивановы в своё время.
Бедная Россия! Пётр Великий сделал Россию морской державой, а Торежан — верблюдной. Этот злосчастный Вятский верблюд, съел весь российский бюджет за девяностые годы. Патриарх Московский и, Всея Руси предал горбатого анафеме и иже с ним, всех Верблюдиных, отказав в Святом причастии всем, уподобившихся двугорбому скоту Хамова племени. Вскоре и Московская епархия отлучила от церкви авторов мексиканских сериалов, ссылаясь на слова Священного писания: «Ащё есмь дщерь Вавилона…».
Пока мировая общественность носилась с вятским верблюдом, поезд продолжал двигаться к Москве. Мало-помалу, в вагоне все поуспокоились. Козу взяла себе старушка: решила до Страшного суда побаловать себя козьим молочком. Женщины козу как-то терпели, но мужики, пострадавшие от агрессивных действий бодливой козы метящей в самую болевую точку, привязали к её рогам подушку.
Хотели присудить её к высшей мере социальной защиты, но оказалось, что наша советская судебная система несовершенна и по существу ранее вынесенные приговоры незаконны. О чём прочёл нам занимательную лекцию адвокат из второго купе: «Кто самая сильная фигура в нашем суде! Ну конечно прокурор, за которым стоят все силовые структуры. Адвокат всего лишь марионетка в руках случая». Его поддержал оперный бас, который взревел на самой низкой ноте: «Сатана здесь правит суд!» И перепугал до смерти слабонервных, у которых не всё в порядке с бухучётом и они со дня на день, ждали ревизию. Случилось недержание, лёгкий конфуз. Заминка.
Народ требовал продолжения научного диспута и не обращал внимания на сырые подштанники работников сферы обслуживания. Учёный правовед, тряся козлиной бородкой, взобрался на бак с чаем, будто на университетскую кафедру и заблеял, подражая какому-то светилу юриспруденции: «Чтобы уравновесить силы правосудия, нужно ввести в суд присяжных заседателей. Возьмём за образец суд небесный: судья — Бог-отец, присяжные — двенадцать апостолов, адвокат – Иисус Христос, прокурор — сам Сатана». Все согласились с этим. Только старушка не находила ничего хорошего в этом, так как в ближайшем будущем ей предстояло предстать перед судом Высшим, членам которого отвода не дашь. Ссылаясь на свои тяжкие грехи, за которые придётся держать ответ, она собиралась удариться в бега: «Не уж то и там меня объявят в розыск?» Каждый с пониманием отнёсся к старушке. Воровской авторитет Вован и тот не остался в стороне: «Тебе старуха светит большой срок на том свете. Ты главное не дрейф! Когда станешь на этап, я пошлю маляву тамошним браткам: Андрюхе, Петюне, Пашке и прочим смотрящим». «Подумать только! Выходит и там суд, и там, своё ОБХС…» — горестно вздыхали кладовщики, бухгалтера, представители тех профессии, которые ходят под статьёй «хищение в особо крупном размере».
Наступил полдень, время обеда для работников ОБХС и их подследственных в тюремных камерах, где сегодня давали макароны. Кое-кто из бухгалтеров соскочил с поезда, чтобы явиться с повинной и успеть в КПЗ, за макаронами.
А за окном вагона раскинулась Россия с её Иванами да Марьями, которым не было дела до переживаний старухи и до тюремных макарон. Мимо пролетали маленькие городки с её обязательными привокзальными площадями: Русь практически не изменилась со времён царя-освободителя. Иногда мне казалось, что из-за того угла выплывут Кустодиевские купчихи, дородные, как русские караваи.
Провинциальная Русь — это ещё Русь Романовых. На станциях входила в вагон: чудь, весь, мерь и мордва. Главное все Ивановы. Негритёнок с маленького полустанка и тот оказался Ивановым. Старушка ковырнула заскорузлым ногтем по черномазой рожице и прошамкала: «Кажись, не врёт. И в правду – нехристь, чисто афро-татарин и есть».
Ох, и замельтешила природа, а меж нею города. Что ни городок, то известное имя: где-то, в Костромской губернии, затерялось село Молитвенно, виды которого мы знаем по картине Алексея Кондратьевича Саврасова «Грачи прилетели».
Прилетели к нам грачи…. Как ты изменчиво человеческое настроение…. Никому и ничего не стоит, прервать романтическую нотку и ты снова впадаешь в пошлую реальность быта: солёные огурчики, тёплая водка, и длинные очереди в гастрономе. Наверное, это и есть жизнь, но другой мы не знали и не скоро узнаем.
Правильно это, или неправильно, но жизнь продолжалась. Наш «корабль» вступил на среднерусскую равнину. Сгоравшая от скуки активная часть населения затеяла конкурс «Мисс вагон». Каждый уважающий себя армянин, когда дело касается денег или всего того, что находится у женщины ниже мозгов, проявляет невиданную активность, составляя конкуренцию грекам, татарам, евреям или просто жидовствующим субъектам из мира финансов и торговли. Кажется, в самой Армении не осталось истинных ценителей женской красоты, ибо все они перебрались в московские гастрономы и на Кузнецкий мост, чтобы быть поближе к местам обитания длинноногих цыпочек и первых президентов северо-американских штатов. Я говорю не о плотской любви к Джорджу Вашингтону, а только об уважение, к его персоне, проявляющейся в коллекционирование портретов Белого отца шайенов, апачей и кровожадных команчи. Застольные речи этих работников прилавка настолько убедительны, что они могут стать достойными оппонентами разным Плевако и Цицеронам. Не потому ли, редко когда встретишь их за колючей проволокой, а чаще всего снаружи. Вот и сейчас, один из них классифицировал женскую особь как истый торгаш: «Женщина должна быть оценена по трём её основным частям тела. Первая: лицо — это витрина. Вторая: грудь — это прилавок. Третье: всё, что ниже пояса – это дефицит, продаваемый из-под прилавка». Все соглашались с ним по мере наполняемых аргументами рюмок. И, в конце концов, короновали его Киску. Чего ни бывает, когда аргументы слишком убедительны…. Вот только один член жюри оказался трезвенником. Но Киска была ещё той штучкой. Этого члена жюри, она сделала хранителем своих туфлей. Бывая в Москве, я слышал, что он, вступил с ней в фиктивный брак, но в спальню так и не был допущен. Она жила с тремя мужчинами. Снялась даже в фильме, где показали только часть её тела, кажется ноги и бёдра: звезда кино была в возрасте и, режиссер посчитал, что целюлит на ногах героини нанесёт поклонникам психологическую травму. После премьеры фильма, Киска раздавала автографы налево и направо. Дала несколько интервью журналам, в разделе «светская хроника». Выступила по телевидению. Принимала участие в авторской передаче, как телеведущая. Два-три вечера, качнула бёдрами на прогнозе погоды. И продолжала по-прежнему сниматься в фильмах, отдельными частями тела: то грудь, то ноги, то попу…, но никогда целиком. Стала своего рода звездой отдельных эпизодов русского кино. Сцены отрубленных маньяками частей тела вошли в сокровищницу мирового кино. Ей вручили «Нику» за лучшее исполнение роли жертвы маньяка. Пришла слава! Ото всюду, шли письма от извращенцев, с предложением разделать её бензопилой, топором мясника, скальпелем и даже лазерным лучом. Вместе с популярностью обзавелась связями в политических кругах. Выдвинула свою кандидатуру от независимых. Прошла в Госдуму, как депутат сексуальных меньшинств. Лоббировала проект: «Контрацептивы бесплатно!» Стяжав этим самым репутацию непримиримого политика.
Всё это будет в недалёком будущем! Но сегодня, они все являлись пассажирами «корабля дураков», пересёкшему полстраны, ставшими свидетелями и участниками невероятных событий. И если я соврал, найдите вятского верблюда и расспросите его.
Наступила последняя ночь: утром — Москва. Торежан спал беспокойным сном, что-то тревожило его, а в лесах, вдоль железнодорожного полотна выли волки. Снова раздались удары там-тама, кружились в мистическом танце люди в масках похожих на скафандры, только сегодня среди них присутствовал человек без маски в древних тюркских одеяниях, лицом напоминавшим самого Торежана. Человек без маски погрозил пальцем и произнёс глухо, непонятно, на древне-тюркском диалекте. Торежан проснулся, тускло горела лампочка-ночник в купе, на столике отражалась луна в лужице от пролитого стакана воды. В полночь пришёл он, Великий шаман Шамси, сопровождаемый огромным волкодавом древних пастухов и сев напротив него, молчал. Проснулась соседка. Женским чутьём, почувствовав холод, исходящий от пришельца из бездны, она не в силах была ни закричать от страха, ни бежать прочь. Бежать хотелось и Торежану, но, взглянув ему прямо в глаза, он почувствовал что-то знакомое и близкое в этом старике, и не мог понять этого: «Откуда знакомо мне, это медно-бронзовое лицо?» Все трое молчали. Так прошло несколько долгих часов. Наступал рассвет. Великий шаман ушёл с первыми лучами солнца.

Теги: вне потока , креатив , зеленый кролик

0 комментариев

4284 87076531425
09 ноября 2012, 10:39